Пять тысяч американских детей были ею удушены насмерть. И, вероятно, не менее шестидесяти тысяч перенесли все муки дифтерии, хотя, по счастью, вышли живыми из дифтерийной «Долины Теней».
Вот какую дань — столь же страшную, сколь и ненужную, — заплатили несчастные пенсильванские дети.
Потому что ни Хэмилл, ни пенсильванские доктора, ни сиделки, которые добровольно пошли топтать ботинки, ни матери, которые с радостью готовы отдать последний пенни за спасительное знание, не могли ни спасти, ни иммунизировать пенсильванских детей одним лишь самопожертвованием.
Глава третья
ДЕТИ ИЛИ ДОЛЛАРЫ?
I
Ранней весной в страшный год пылевого шторма и засухи я вернулся из Пенсильвании на Синюю бухту, что в конце Голодной улицы на восточном берегу озера Мичиган. Так приятно было писать историю о забытых пенсильванских детях, не видя, не слыша, не осязая и не чувствуя запаха их страдальческой жизни. Я мог писать эту историю со слов доктора Хэмилла. Я мог воспользоваться его данными. Не нужно было сидеть в унылых кухнях, выслушивая рассказы матерей, у которых глаза распухли и покраснели от слез, а лица худы от недоедания. Я так ненавидел эти страдания, что не мог уже переносить их близости. В каком отвратительном состоянии я выходил из этих домов и садился в автомобиль, который уносил меня прочь от печальных мест со скоростью ста двадцати «шикарных» километров в час, как выражаются рекламные писаки.
Было тепло этой весной на Голодной улице, и все окружающее напоминало о щедрости иной, нечеловеческой экономики, столь не похожей на бухгалтерию, которая давала детям есть при прибылях и кормила их корками при убытках, среди роскоши, перепроизводства, изобилия, монбланов еды и одежды, которые были запретным плодом для людей, не располагавших долларами.
Эти ранние апрельские утра 1934 года сверкали медью и бронзой под голыми ветвями дубов и буков позади Синей бухты. Пение иволги-мужа — фи-тью! фи-тью! — звучало так весело, так убедительно в белых соснах, где он с неподражаемым оптимизмом поощрял жену приступить к высиживанию потомства. В эти утра почки на буках Голодной улицы казались золотыми в первых лучах солнца, и почему бы иволге не радоваться, зная, что запасов еды для будущих птенцов имеется с излишком и не требуется никаких агрикультурных ухищрений вроде сжигания козявок или запахивания в почву вкусных червей.
Изобилие, имевшееся в распоряжении всех этих иволг, трясогузок, реполовов и золотых подорожников, распевавших в таком восторженном упоении, было случайным, эфемерным и поистине ничтожным по сравнению с возможностями изобилия для всех взрослых и детей благодаря науке, благодаря энергии и мощи, которые могли бы теперь стать неистощимыми, как солнечный свет, как воздух, как вода.