Адуманта наклонился над атласной ладонью молодой женщины, насмешливо улыбаясь и показывая из–под черных усов свои прекрасные, ослепительной белизны зубы.
– Если бы кто–либо услышал число ваших лет, не видав вашего очаровательного личика, то отшатнулся бы в ужасе, и все ваши обожатели, вздыхающие у ваших ног, баронесса, в ужасе бежали бы от вас. Но потрудитесь сесть! И вы, господа! Чтобы исполнить желание баронессы, я вызову прошедшее, как вызвал сейчас настоящее. То, что вы увидите, дополнит мой ответ.
Гости в волнении заняли места. Один Адуманта был по–прежнему спокоен и сосредоточен. Вынув из кармана горсть песку, он бросил его в темную нишу.
Снова заклубилось густое облако, и когда оно рассеялось, Ричард и Эриксо не могли сдержать крик изумления при виде развернувшейся перед их глазами странной картины, живой и реальной, как сама действительность.
Там, в двух шагах от себя, они увидели внутренность пирамиды, некогда построенной царевичем Пуармой в саду его дворца в Мемфисе. При свете двух масляных ламп можно было различить две надгробных статуи, жертвенник, на котором курились ароматы, и двух сфинксов, таинственных и странных в их строгой красоте, которые словно смотрели на зрителей своими блестящими глазами.
Как и тогда, в ту ужасную ночь, когда Эриксо заснула на долгие века, дверь пирамиды была полуоткрыта. Сквозь нее видны были залитые лунным светом деревья и кусты сада. Издалека доносились голоса, пение, шум и говор пира, который справлялся по случаю бракосочетания Нуиты с царевичем Пуармой.
Позабыв, что перед ней видение, а не действительность, Эриксо готова была кинуться в пирамиду, до такой степени жизненна была эта вызванная картина прошлого; но ледяной порыв ветра отбросил ее обратно в кресло.
Ричард тоже встал, смертельно побледнев, и, вытянув вперед руки, молча смотрел на сфинксов – свое создание, затем он как сноп повалился на пол, успев лишь вскрикнуть:
– Мои сфинксы!.. Мои сфинксы!
Видение мгновенно исчезло.