XI
Путь совершался в молчании. Ардеа чувствовал себя невыразимо несчастным и проклинал ту минуту, когда согласился ехать к селенитам. В то же время он не сводил глаз с чудных цветов — прощального дара своей возлюбленной и предавался даже неосуществимым мечтам о новой встрече с Амарой.
Уважая искреннее горе своего спутника, Сагастос тоже хранил молчание. Он знал, что время и смена впечатлений — лучшее лекарство от болезни любви.
Если даже князь и не забудет Амару, то все-таки страсть его успокоится, а необходимость приспособляться к новому для него миру заставит его думать о другом. Гораздо больше его заботил страх, как бы не открылась связь Амары с чужеземцем; в таком случае ему пришлось бы выслушивать справедливые упреки в том, что он привез такого опасного гостя.
Ардеа первый нарушил молчание, спросив Сагастоса куда они теперь едут?
— Мы едем к сенидайтиасам. Это очень богатый, промышленный и, в то же время, крайне оригинальный народ. Но предупреждаю вас, Ардеа, быть осторожнее и избегать любовных похождений, чтобы мне опять не пришлось, как теперь, бросать свои дела и спешить к вам на помощь.
Князь покраснел.
— Простите, дорогой наставник, что я причинил вам беспокойство, и так не во-время. Право, лучше бы я никогда не посещал селенитов; я убедился, что на Марсе, как и на Земле, человек не застрахован от любви. Но не считайте меня настолько ветреным, что, едва расставшись с Амарой, я мог бы заинтересоваться какой-нибудь женщиной.
Сагастос дружески пожал ему руку.
— Я не сержусь на вас, Ардеа. Такая женщина, как Амара, — бесспорно одна из первых красавиц нашего мира, — может пошатнуть какую угодно солидную добродетель. Искушение было слишком сильно, да и столетнее вино, которым чаровница предательски угостила вас, тоже много способствовало вашему падению. Не вы первый поддались искушению. Бывали и прежде случаи, что мужчины другой расы похищали селениток, но только те очень скоро умирали; легкие их не выносят тяжелого воздуха равнин.