Прямая аллея вела в храм, внутренность которого была освещена многочисленными лампадами. Стены, казалось, были сделаны из синего сталактита; в глубине храма, в убранной цветами нише, красовалась большая белая птица с распростертыми крыльями, державшая в клюве длинный, острый нож. Перед нишей, на жертвеннике, стояла большая ваза с маслом, служившая лампадой.
Нирдана положила в нишу принесенные цветы, зачерпнула ложкой, лежавшей на жертвеннике, масла из большой стоявшей на ступеньках амфоры, и подлила его в лампаду. Преклонив затем колена, она стала горячо молиться.
Из вежливости, Ардеа последовал ее примеру, тоже подлил масла и тоже опустился на колени. Но на этот раз он не чувствовал того восторженного порыва, который охватил его в храме Веры.
— Эта птица изображает, вероятно, бога Имамона? Почему вы поклоняетесь ему в этом виде? — спросил князь, когда Нирдана окончила молитву.
— Я расскажу вам все, что мы знаем о жизни и смерти бога, и тогда вы сами поймете, почему мы поклоняемся ему в этой символической форме. Имамон, видите ли, был сын Аура, Неведомого, Всемогущего, создавшего вселенную и правящего всем видимым и невидимым. Имамон снизошел на землю проповедывать великие, вечные истины и добродетели, которые открывают седьмое небо славы, где пребывает Аур. Имамон был добр и чист, как сама сущность великих истин, завещанных им миру. Он исцелял больных, воскрешал мертвых, усмирял бури, повелевал стихиями, духами света и тьмы. Словом, он делал только добро, и куда ни ступала его божественная нога, там все процветало.
Но проповедь Имамона и его многочисленных учеников возбудила гнев жрецов жестокого и кровожадного божества, которому поклонялись тогда в этой стране. Они решили от него отделаться. Его изменнически схватили, бросили в темницу и осудили на смерть. Палачи сложили большой костер, возвели на него благодетеля рода человеческого, и сам великий жрец вонзил ему нож в сердце. Кровь Имамона брызнула и воспламенила костер прежде, чем недостойные успели подложить огонь. Когда таинственное пламя пожрало тело божественного сына Аура, из среды костра взлетела белая, как снег, птица с огненными крыльями, и в клюве держала нож — орудие казни бога.
В эту минуту, небо покрылось тучами и почернело, а земля гудела и сотрясалась. Скала, на которой гордо высился храм, откуда вышли жрецы, палачи Имамона, пошатнулась и, вместе с храмом, низверглась в пропасть, разверзшуюся у ее подножие.
Из-под обломков скалы брызнул громадный поток и с грохотом ринулся в бездну. Но только воды его были красны, как кровь: то была невинная кровь божественного Имамона, пролитая человеческой злобой.
Жрецы, жестокие палачи благодатного бога, умерли у костра, пораженные небесным огнем. Память их предана всеобщему проклятию, а их потомки, которые еще существуют поныне, презираются всеми; их избегают, как людей, приносящих несчастье.
Испуганные всеобщим порицанием, палачи Имамона пытались оправдаться, говоря, что они убили его, будто, по приказанию их бога, Ассура. Но, гонимые всеобщим проклятием, они принуждены были покинуть страну и удалиться в равнины и леса к народу работников. Там они восстановили культ Ассура, и построили свои храмы.