— Я опасаюсь, что мое возвращение слишком рано пробудит вас от волшебного сна, в каком вы будете находиться. Этот удивительный народ является словно связующим звеном между духами и людьми, — с улыбкой ответил Сагастос.
— А я, напротив, думаю, что буду в восхищении, когда вы приедете, — с недоверчивым видом ответил Ардеа, — несмотря на весь интерес, какой возбуждает во мне ваш удивительный народ. Америлла говорила мне, что легенда производит их от сына и дочери Имамона; понятно, что они должны же чем-нибудь оправдывать свое небесное происхождение, — с легкой иронией закончил князь.
— Да, таково предание. Нам сейчас делать нечего, и я расскажу вам подробно всю легенду.
— Предание гласит, что дочь Имамона была жрицей храма, построенного отцом ее в горах, и наблюдала за находившимися там священными источниками; а сын тоже был молодым жрецом и пророком. Он помогал отцу насаждать в народе добро.
Во время великого, совершенного жрецами переворота, который закончился смертью Имамона и должен был уничтожить все, что после него оставалось, какой-то неизвестный молодой человек, живший среди высших жрецов, был послан убить Амару, жрицу священных источников. Никто не знал, кто был этот человек; но легенда предполагает, что это был обитатель другой планеты, с белой кожей, золотистыми волосами и серыми глазами неопределенного голубоватого оттенка, как тот легкий туман, что реет по утрам над водами.
— Вот как! Может статься, это был такой же пришелец с Земли, как и я? — смеясь, заметил Ардеа.
— Очень возможно, потому что легенда не указывает этого точно. Когда, прибыв в храм, он увидел Амару, — его единственную жрицу, — то был очарован ее дивной красотой, а вместо того, чтобы ее убить, объяснился ей в любви и поклялся, что никогда не оставит ее, если Амара его полюбит.
Во время этой же смуты Рахатоон, сын Имамона, был принужден бежать от убийц, которые всюду искали его, и хотел укрыться у своей сестры.
Он поднимался по опасной тропинке на вершину, в храм, как настала ночь, — темная, холодная и бурная. Молодой жрец должен был остановиться; идти в такой темноте, значило рисковать полететь в пропасть. Рахатоон присел на узкой тропе и прислонился к скале, боясь пошевелиться, так как находился на самом опасном месте подъема. Положение было ужасное. Ледяной ветер пронизывал его, руки и ноги коченели, жажда мучила, а от голода и истощения кружилась голова. Потеря равновесия грозила верной смертью, и им овладело отчаяние.
— Ты покинуло меня, божество, ради которого погиб мой отец! — вскричал он вне себя. — Ты забыло своих служителей! Так вот твоя награда за мою проповедь истины, и за все дела милосердия, которые я творил во имя твое? Я верил в тебя до самозабвения, а ты, в минуту отчаяния и опасности, лишаешь меня помощи и покровительства!