Этот молчаливый собеседник Хатасу был Тутмес, явившийся испытать на ней силу всемогущих чар. Тем не менее, при мысли, что колдовство может не подействовать, холодный пот выступал у него на лбу. В этом случае он мог проиграть свободу, а может быть, и саму жизнь. Не знавшие секрета жрецы смотрели на его план как на безумие и хотели помешать его исполнению, но молодой сокол в первый раз показал клюв и когти. Он заявил, что твердо решил или приобрести расположение сестры и свободу, или сейчас же умереть, так как предпочитает смерть существованию узника или беглеца. Доверенный храма ввел его во дворец и указал террасу, куда царица часто приходила подышать ночной свежестью. Через эту террасу он мог также пробраться в ее комнаты.

Тутмес уже полчаса прятался в кустах, когда царица вышла на террасу. Сначала Хатасу беспокойно ходила взад — вперед по террасе, потом легла на ложе. Прошло довольно много времени, прежде чем он смог решиться. С возрастающим волнением смотрел он на сестру. Сильный и ядовитый аромат ожерелья, надетого на шею, бросился ему в голову. Кровь стучала в висках, дыхание перехватывало. Тысячи предположений о том, что произойдет, вертелись в его возбужденном уме. Вдруг к нему пришла мысль, что если волшебный аромат действительно внушит Хатасу любовь, то она легко может сделать его своим другом. Хотя такое решение было в его пользу, и разрешало все трудности, однако странное чувство сжало сердце юноши. Кровь залила его лицо. В первый раз он стал жадно всматриваться и искать женщину в сестре, в этой гордой государыне, в которой никогда не видел никого, кроме соперницы.

Случай благоприятствовал его исследованию. Было светло, почти как днем. Он смотрел на ложе и столик из сандалового дерева, на котором стоял золотой кубок и лежало опахало из перьев. Но взгляд Тутмеса скользнул по всем этим предметам и жадно остановился на женщине, неподвижно лежавшей на пурпурных, отделанных золотом подушках.

Легкая и узкая полотняная туника покрывала царицу, плотно облегая ее тело и обрисовывая ее стройные и изящные формы, нисколько не потерявшие еще эластичность и грацию юности. Выглядывавшая из короткого рукава и резко вырисовывавшаяся на белых одеждах рука отличалась чудными контурами и заканчивалась такой маленькой, тонкой ладонью с изящными пальцами, что невольно приходилось удивляться, как эта слабая детская ручка могла так строго и сурово держать скипетр и управлять кормилом большой империи. Густые волосы Хатасу, свободные от прически и украшений, рассыпались по подушкам, окружая будто черным покрывалом ее гармоничное лицо. Тонкий и правильный нос, строгий и энергичный рот, опущенные веки, обрамленные загнутыми вверх ресницами, придавали ей сходство со статуей.

— Да, она еще прекрасна и может заставить биться сердце! — невольно прошептал Тутмес. — Но подействуют ли чары на такую закаленную натуру? Изменят ли они течение мыслей, волнующих этот гладкий лоб? Уничтожат ли зловещие решения, назревающие под нахмуренными бровями?

Под тяжестью этих сомнений молодой царевич совершенно забыл, где он находится. Глубоко вздохнув, он быстро поднес руку ко лбу. Это движение заставило звякнуть браслеты о кольца ожерелья.

От этого металлического звука царица быстро поднялась и окинула террасу пылающим взором. К ее невыразимому удивлению, она увидела, как в глубине террасы появилась маленькая и стройная фигура юноши и бросилась к ней, быстрая и легкая, как тень. Прежде чем она успела опомниться или вскрикнуть, молодой человек стоял уже на коленях и, обняв ее ноги, бормотал дрожащим голосом:

— Не зови никого, Хатасу, это я!

— Тутмес! Безумный! Как ты осмелился проникнуть сюда? — пробормотала пораженная царица, опускаясь на ложе.

— Да, это я. Но я прихожу не как мятежник, а как проситель, отдающийся на твою милость. Из сострадания убей меня, если моя жизнь мешает тебе, или позволь мне жить возле тебя в качестве младшего брата, твоего подданного, члена твоего семейства. Только не ссылай меня в эту яму, где я теряю рассудок от скуки и отчаяния. Вспомни, что мы дети одного и того же отца, и не отталкивай меня.