Воодушевление публики удвоилось, когда наконец взошло солнце. Прежде всего прошли отряды солдат с песнями и с цветущими ветками в руках и выстроились на двух больших площадках, окруженных колоннадой. За ними и находился открытый колонный зал. Это были избранные войска, называвшиеся «дети Фив» и «добрые царские дети». Они были блестяще обмундированы и вооружены копьями и секирами. Затем стала появляться и занимать места под колоннадой избранная публика, а снаружи уже выстроились по указаниям церемониймейстеров данники. Наконец, прибыл Хнумготен с отрядом гвардии и занял ступеньки, ведшие в роскошно убранный колонный зал, где уже собрались разные чиновники.
Помимо лестницы, на которой стоял отряд Хнумготена, в зал вела галерея из дворца. Отсюда — то и должен был появиться двор. Все стены сплошь были закрыты дорогими коврами и пурпурной материей. Около лестницы высились две золоченые мачты, поддерживавшие навес из материи с золотыми и пурпурными полосами. Напротив лестницы на широком золоченом деревянном возвышении стоял царский трон. В центре помоста стоял балдахин на четырех ярких эмалированных колоннах, увенчанных пальмовыми ветвями. Массивный золотой четырехугольный трон был украшен с двух сторон инкрустациями из ляпис — лазури, изображавшими переплетенные стебли лотоса и папируса — символическую эмблему Верхнего и Нижнего Египта, соединенных под одним скипетром. В том же ряду, только вне балдахина, стоял другой такой же трон, предназначавшийся Тутмесу. Все было готово. Запоздавшие бегом спешили занять свои места, а послы с данью уже выстроились в первом дворе, когда прибыл Хоремсеб. Сидя на золоченых носилках, предшествуемый скороходами и рабами, несшими дары, предназначенные царице, князь оставался равнодушным и задумчивым. Он, казалось, не замечал ни тысячи любопытных глаз, устремленных на него, ни шепота восхищения, вызванного его красотой и богатством его кортежа.
У входа во второй, меньший двор носилки остановились. Хоремсеб встал и пешком направился к тронному залу. В эту минуту громкие трубные звуки возвестили о приближении двора. Тотчас же шум тысячной толпы умолк. Вся масса народа сразу зашевелилась и замерла на своих местах. Все глаза устремились на галерею, где будто вытянулась разноцветная лента, усыпанная металлическими блестками. Над этой лентой колыхался целый лес опахал из перьев и шелка.
Во главе кортежа быстро шла Хатасу. На ней было надето узкое белое платье с роскошно расшитыми золотом подолом, рукавами и воротом. Пурпурный пояс с золотой бахромой, украшенный драгоценными камнями, стягивал ее талию. Ожерелье в семь рядов, неисчислимой цены, украшало ее шею, а тяжелые браслеты покрывали руки почти до самых локтей.
Вместо двойной короны на царице была прическа из перьев, над которой виднелась круглая зубчатая корона. Из — под опущенных крыльев птицы выбивались черные, вьющиеся волосы, и, трудно поверить, эта странная прическа, которую невозможно себе представить на голове женщины наших дней, необыкновенно шла к тонкому, правильному лицу Хатасу. В нескольких шагах за ней шел Тутмес. На голове его была надета шапка в форме каски, украшенная спереди двумя золотыми уреусами, хвосты которых спирально завивались. В руках он держал длинный золоченый жезл, украшенный головой Гаторы.
Царица твердым шагом взошла к трону и села. В этой позе, сияющую драгоценностями, сохраняющую совершенную неподвижность, которой этикет Древнего Египта требовал от своих царей, ее можно было принять за гранитного истукана. В общем, все это зрелище, сверкавшее разнообразием красок и лиц, в обрамлении громадных дворцовых, построек, могло вызвать головокружение. Оригинальное в своей дикой и величественной пышности, оно представляло картину, о которой ни одно современное торжество не может дать даже приблизительного понятия.
Как только Тутмес занял свое место, а опахалыцики и сановники сгруппировались вокруг трона, приблизился церемониймейстер и простерся, возвещая, что князь Хоремсеб умоляет даровать ему милость приветствовать ее величество и сложить к ее ногам дары. Затем он встал и протянул руки. По этому знаку по ступенькам стали подниматься слуги князя, неся действительно великолепные дары, вручаемые князем своей царственной родственнице. Затем подошел сам Хоремсеб. При виде его неприятное выражение скользнуло по неподвижному лицу царицы. В ее душе почти поднялось чувство ненависти к этому красивому молодому человеку, казалось, созданному, чтобы внушать симпатию. Страх и гнев с минуту боролись в ней. Что же касается Тутмеса, то внезапная бледность покрыла его бронзовое лицо, и он почувствовал внутреннюю слабость, заставившую его закрыть глаза.
Не подозревая ничего о неприятном и враждебном чувстве, которое он вызвал своим видом в душе государей, Хоремсеб простерся и поцеловал землю. Поднявшись, он встретил холодный и острый как сталь взгляд Хатасу. В голосе царицы слышалась жестокая суровость, когда она благодарила его за поднесенные дары и прибавила:
— Впрочем, ты немного опоздал исполнить свой долг по отношению к главе семейства. Место египетского князя должно быть рядом с троном. Почему ты избегаешь света и ведешь бесполезную и бездеятельную жизнь? Почему ты уклоняешься от обязанностей супруга и отца и не имеешь до сих пор ни жены, ни наследника для продолжения своего рода?
Слабый румянец выступил на щеках Хоремсеба. Но, подавив гнев, вспыхнувший от этого публичного выговора, он глубоко поклонился и, скрестив на груди руки, почтительно ответил: