Евнух указал Саргону место за спинкой кресла. В руки ему дали великолепную чеканную амфору и знаками объяснили, что он должен наполнять кубок господина, как только тот протянет его. Затем Хамус приподнял широкую, тяжелую драпировку, завешивавшую одну стену зала. За драпировкой была золоченая решетка, отделявшая зал от слабо освещенной комнаты или галереи, в сумраке которой виднелись одетые в белое женщины с арфами в руках.
Вдруг водворилась торжественная тишина, и послышался шум шагов. Из соседнего зала вышли двое юношей с факелами в руках и остановились у дверей неподвижные, как статуи. За ними показался Хоремсеб в сопровождении женщины и нескольких рабов.
При появлений князя Хамус и распорядитель простерлись и поцеловали землю, и все рабы преклонили колени. Дрожа от гнева, Саргон должен был сделать то же самое. Но тут же он забыл все. В подошедшей и севшей на табурет женщине он узнал Нейту. Преодолев почти нечеловеческим усилием подступивший обморок, молодой человек выпрямился и занял свой пост, жадно наблюдая за любимой женой, которая, как и ее спутник, даже не взглянула на раба.
На Нейте было роскошное белое шерстяное платье, расшитое золотом. Драгоценности несметной цены сверкали на шее и руках. Роскошный венок украшал чудные черные волосы. Но ее очаровательное личико побледнело и похудело. Угрюмая печаль светилась в глазах, а ее упорно сжатый рот выражал страдание и изнеможение.
С удивлением и внутренним удовлетворением Саргон отметил, что они не обменялись ни одним словом, ни одним взглядом любви. С холодным и высокомерным видом князь прислуживал своей пленнице, которая ни разу не подняла на него глаза.
Как только начался ужин, за занавесью раздалось приятное пение. Эта оригинальная и немного монотонная мелодия располагала к созерцанию и неге.
Нейта почти ни к чему не притрагивалась. Она облокотилась на стол и, казалось, совсем погрузилась в музыку. Хоремсеб же ел с большим аппетитом. Он часто поднимал свой кубок, который Саргон исправно наполнял, сожалея, что не наливает ему яду. Минутами им овладевало безумное желание поднять тяжелую амфору и размозжить голову негодяю, но каждый раз ненависть рисовала перед ним более утонченную месть. О, слишком мало было только убить Хоремсеба! Его унижение, темница, муки и какая — нибудь ужасная, позорная смерть — это одно могло удовлетворить дикую ненависть Саргона.
Закончив ужин, Хоремсеб тоже облокотился на стол и посмотрел на Нейту полугневным и полустрастным взглядом. Но, так как ее глаза упорно оставались опущенными, он нахмурился. Наклонившись к ней, он обнял ее за талию и заставил встать.
— Ну, прекрасная бунтовщица, одари же меня взглядом и улыбкой, — сказал он, полусмеясь, полусердясь.
Нейта была безучастна. Она не подняла глаз даже тогда, когда он поцеловал ее в губы. К счастью нашего раба, Хамус, занятый своим господином, не заметил, как в глазах Карапузы сверкнула дикая смертельная ненависть.