Когда же все немного успокоились, Череваниха посадила Петра на лавке, и сама села возле него, а Леся села по другую сторону, и обе держали его за руки.
— Ну, расскажи ж нам теперь, Петрусь, сказала Череваниха, как это тебя спас Господь от смерти. А нам сказали, будто и ты с пан-отцом отдал Богу душу.
Между тем Черевань все мерялся, как бы ему так поместиться, чтоб поближе было слушать; садился он и возле жены, и возле дочери, но все-таки казалось ему далеко до рассказчика. Наконец придумал позицию, которою остался доволен: сел на полу против Петра, поджавши по турецки ноги.
И Петро начал рассказывать им со всеми подробностями похождения свои с самого того времени, как расстались они с Череванем под Нежином. Часто он был прерываем то вопросами, то горестными восклицаниями; когда ж дошел до прощанья своего с отцом, Черевань так и захлипал, и одной рукой закрыл глаза, а другой удерживал Петра, чтоб остановился и дал ему переплакать. Женщины также плакали, и все они общею горестью слились в одно сердце и в одну душу. И тяжело было им, и вместе радостно.
— Расскажите ж, сказал Петро, теперь вы мне, как вырвались вы из запорожских лап и добрались до Хмарища?
— Вырвались? отвечала Череваниха. Скажи лучше: как запорожцы нас вырвали из добрых рук, в которые мы было попались? Почтенный мой братец, возвратившись с рады, взял нас совсем под свою опеку и чуть было уже не просватал Лесю за какого-то разбойника; как в тот же вечер, поздно, едет на двор Кирило Тур, а за ним с десяток запорожцев. Показал моему брату какой-то перстень: «Отдавай, говорит, мне Череваня со всем гнездом его». — «Для чего? куда?» — «Велел гетман забрать и везти сию минуту в Гадяч. Видно, говорит, Черевановне на роду написано быть за гетманом». Мы так и обомлели.
— Так, так, бгат! подтвердил Черевань. Я уже думал, что в самом деле придется мне породниться с собакою.
— Стали просить мы Кирила Тура, продолжала Череваниха, так и не смотрит, и не слушает. Впрягли в рыдван лошадей, Василя Невольника посадили возницею и помчали нас со двора. Мы плачем, горюем, а Кирило Тур тогда: «Не плачьте, глупые головы! Вам надобно радоваться, а не плакать; не в Гадяч я вас везу, а в Хмарище»! Мы давай благодарить, а он: «Что мне такая благодарность? Тогда меня поблагодарите, когда стану с вашею кралею на рушнике!» Мы опять так и помертвели! Думали, что у него в самом деле такая думка в сердце. Да уже, когда привезли нас в Хмарище, тогда вражий запорожец засмеялся да и говорит: «А вы вправду думали, что и я так глуп, как какой-нибудь Петрусь! Нехай вам цур, вражим бабам! От вас все лихо на земле происходит. Варите лишь вечерять; нам далека еще дорога!»
— Куда ж это была дорога? спросил Петро.
— В Черногорию, бгатику! отвечал Черевань. Исполнил таки свое слово Кирило Тур, что все бывало хвалился Черногорией. За вечерею он все мне рассказал. Напились так вражьи запорожцы, что и повалились покотом на траве в саду. Я думал, завтра еще будут у меня похмеляться; встаю утром, а их и след простыл. Такой народ! Так говорил мне вот что Кирило Тур за вечерею: «Я, говорит, всеми силами старался направить еще в Сечи своих братчиков на добрую дорогу; но что ж, когда Иванцу сам чёрт помогает? Уже я чего не делал, на какие хитрости не поднимался! Ничто не помогло. Тогда, говорит, вижу, что все идет к чёрту, и о ста головах не выдумаешь Сомку помощи, махнул рукою да и бросил навеки Запорожье, чтоб ничего не видеть и не слышать. Хотел, говорит, было, помолившись в Киеве Богу, бросить совсем Украину, так тут нечистый подсунул вашу кралю... Теперь уже, говорит, пойте Сомку вечную память: не сегодня, так завтра ему от Иванца аминь». И, поверишь ли, бгатику? Когда рассказывал он про Сомка, то будто и усмехается, а слеза в ложку только кап!