Когда они проехали мимо, Петро еще с минуту не знал, на что решиться. Не смотря на сострадание к Лесе и негодование к похитителям, в его сердце все еще не исчезли ревность и низкое чувство мщения. Он еще раз обратился к любимым своим размышлениям на счет досады и стыда людей, с которыми запорожец сыграл такую злую шутку... Но вдруг до его слуха долетел вопль увозимой красавицы, и ему показалось, что он слышал в этом вопле свое имя. Сердце его затрепетало, и в ту ж минуту пробудилась в нем вся энергия, вся готовность пожертвовать за эту девушку своею жизнью, хоть бы только для того, чтоб она вспомнила о нем с благодарностью.
Он бегом бросился к подворью, от которого был не далеко, и сперва хотел было поднять на ноги весь дом; но непреодолимое отвращение извещать Сомка о его невесте удержало его от этого. К тому ж, он боялся потерять время. И так он вбежал в конюшню, разбудил спавшего там Василя Невольника и, пока седлал своего коня, рассказал ему, в чем дело.
Василь Невольник от удивления и страха мог только произносить: «Боже правый! Боже правый!» и Петро, оставя его в этом положении, помчался в погоню.
Между тем отмичары продолжали свой путь так быстро, как только позволяло им затруднение везть полусонную красавицу. Бедная Леся видимо была напоена сонным напитком, и так сильно, что до сих пор не могла очнуться. Скоро однакож свежий ночной воздух и движение от верховой езды произвели на нее свое действие. Она открыла отяжелевшие веки, и, увидя себя в лесу между двух усатых рож, сочла это видение за сон. При всем том страх её был так силен, что она пронзительно закричала, призывая своих друзей на помощь; и этот-то крик произвел такое благодетельное действие на любящее сердце Петра.
Что же касается до сердец Кирила Тура и его верного побратима, то вопль прелестной отмицы тронул их не более того, сколько отчаянный крик зайца трогает сердце охотника. Витязи ночи только взглянулись между собою с торжествующим видом, и продолжали мчать вперед свою добычу. Она начала умолять их, чтоб не губили её и возвратили к отцу и матери; но Кирило Тур на это весело рассмеялся.
— Что за глупые головы у этих девушек! сказал он. — После таких трудов бросить по доброй воле добычу! Нет, голубонько, не на такого напала. Да и чего горевать тебе? Разве я не сумею любить тебя так же, как и кто другой? Не плачь, мое серденько! Привыкнешь, то будешь так же весело жить, как и за гетманом. Не даром говорят: дівка як верба: де посади, то примется.
Не очень утешило Лесю такое увещание; бедняжка рвалась, кричала, поднимала к небу руки.
— Послушай, моя дуся, сказал ей запорожец таким голосом, от которого она затрепетала, — я не знаю ваших нежностей; может быть, ясновельможный пан гетман, или кто другой, умел бы лучше развеселить тебя; я же скажу только, что тебе выгоднее будет отложить свой крик до другого времени, а то нас могут нагнать, и тогда не думай, чтоб я возвратил тебя живую. Может быть, у ваших сельских волков можно вырвать из пасти еще не задавленного ягненка, но наши луговые не привыкли быть такими уступчивыми. Молчи, говорю, коли не нажилась еще на свете!
И, вынув из ножен кинжал, блеснул им при месяце перед её глазами, прибавя: — Не плачь, моя люба, бач, яка цяця!
Яростный взгляд, брошенный при этом из-под нахмуренных бровей, и голос, врезавшийся в самое сердце, заставили бедную отмицу повиноваться её похитителям, и только мысленно молить Бога о помощи.