А Гвинтовка между тем в окно:
— А, вражьи мужвалы! С каким покорным видом подходят теперь к рундуку! Но я им покажу разницу между паном и хамом. Гей, сволочь! крикнул он своим слугам, не пускать ко мне этих длиннополых лычаков! Бейте их по затылку! гоните со двора батогами хамово племя.
— Кат знает что, бгать! сказал Черевань. Кто ж этак доброго человека гонит, как собаку, от порога?
А Шрам не вытерпел и прибавил:
— Так делали только польские паны да наши недоляшки, и мне кажется, что едва ли не ополячила тебя твоя княгиня.
— Как это так?
— Так, что твои слова и поступки пристали и извергу Ереме[93].
Густая краска обиды покрыла щеки Гвинтовки. — Батько! сказал он Шраму, от одного тебя снесу я, не пролив горячей крови, такие слова. Я такой же Ерема, как ты Барабаш. Ерема! Нет, пусть дьявол возьмет мою душу, если я не готов вынуть за Украину из ножен саблю один против десятерых!
И, обнажив саблю, блеснул ею, как молниею, вокруг своей головы, в красном свете заходящего солнца.
— Ну, ну, успокойся, сказал Шрам. Разве я тебя не знаю? Мало что молвится под горячую минуту? Не все перенимай, что по воде плывет.