О литовском ополчении новогродский подсудок и поверенный литовского гетмана выразился осторожно, что оно отличалось непослушанием своему предводителю. По его рассказу, Наливайко, идучи вниз Днепра, бросился из Рогачева по каким-то советам и опять явился в Петриковичах, из Петрикович выступил в Туров, потом в Городок и вернулся на Волынь[22].
Ни боркулабовский священник, ни новогродский подсудок не упоминают о пребывании Наливайка в Речице над Днепром, откуда, в январе 1596 года, послал он к Сигизмунду III жалобу на панскую неподельчивость куском хлеба. К жалобе подохотил казацкого «царя» шляхтич Нишковский, самозванный королевский посол к белорусскому герою. Оставляя в стороне рассказ о представителе «шляхетского народа», ревностном пособнике «народу казацкому», приведу здесь только Кондиции, которые он подал королю от имени Наливайка.
Под таким названием сохранился документ, обнародованный печатью в 1858 году и до сих пор игнорируемый малорусскою историографией. В этом полуграмотно составленном документе читаем следующее:
«Чтобы прекратить казацкое своевольство, необходимо положить конец разделению казаков под различными гетманами в Короне и Великом Княжестве Литовском, от чего происходит больше вреда, нежели от неприятеля, владениям «короля его милости и убытка скарбу, а республике королевской великая неслава».
Поэтому Наливайко просит короля «прежде всего о пустыне, отстоящей на 20 украинских миль от Брацлава, между реками Бугом и Днепром, на татарском и турецком шляху между Тегинею и Очаковом, где от сотворения мира никто никогда не жил».
На этом шляху вызывался он построить город и замок, чтобы там жить со всеми казаками, сколько король назначит казацкого войска. За Порогами не будет он держать гетмана, а только наместника. Всех своевольных казаков, которых не будет у него в реестре под его юрисдикциею, он «уничтожит, бросясь на них своею силою и давши им битву» (na onych moca swoja rzuciwszy sie, bitwe im dac i w niwecz obrocic ma), а некоторых знатных будет посылать к королю на казнь, незнатных же, как хлопам, нос и уши обрезавши, в свое войско допускать не будет.
В награду просит он выдавать ему то, что отпускается на 2,000 старых жолнеров, или что будет угодно королю, «особливо как сукнами, так и деньгами» (поясняет Наливайко казацкую нужду).
«А мы за это (пишет он в заключение своих Кондиций) по каждому повелению его королевской милости и панов гетманов обоих государств, где укажет надобность, как на неприятеля Св. Креста, так и на великого князя московского, готовы с войском своим и с арматою двинуться скорее, нежели кто-либо в королевстве».
Наливайковы «вольные люди» умножались в Белоруссии по мере его успехов. Погода, не смотря на глубокую зиму, благоприятствовала казацкому шумному рою. Боркулабовский летописец говорит, что, по выступлении казаков из Литвы, была ни зима, ни лето, ни осень, ни весна.
Если разбойный элемент польско-русского края, с одной стороны, увеличивал боевые средства строителей «королевской республики», то с другой — тот же элемент, развитой преимущественно в сословии шляхетском, постоянно доставлял контингент её разрушителям. Косинщина и Наливайщина тем для нас и занимательны в забвенных историею чертах своих, что они были предвестниками Хмельнитчины. Приманка и Террор были двойным девизом, написанным на знаменах Криштофа Косинского, Северина Наливайка и Богдана Хмельницкого с одинаковой выразительностью. Мы, например, знаем (и скажем об этом в своем месте), что даже из-под хоругвей коронного войска целые роты переходили под бунчуки царя Наливая. Нераздельно с этим фактом знаем, что Наливайко вернулся из белорусского набега с двадцатью пушками, к которым пушкари были прикованы цепями.