Здесь украинские землевладельцы, между которыми были и православные, поставили казакам на вид их преступления, которых не могло бы терпеть, говорили они, ни одно правительство. Казаков корили всего больше за морские походы, которыми они навлекали на государство опасную Турецкую войну, и в особенности за морской набег во время пребывания в Царьграде великого посла. Их обвиняли в том:
- что они вели переговоры с московским царем, и помогали крымскому хану в его бунте против турецкого султана;
- что давали у себя приют разным самозванцам и другим вредным для государства лицам;
- что самовольно поставили митрополита, владык и архимандритов при жизни тех особ, которых правительство признает законно занимающими эти должности;
- что бунтовали подданных против сельских хозяев и разоряли с ними шляхетские имения;
- что нападали на староства, а недавно напали на Киев, убивали, грабили, брали в неволю, оскорбили подвоеводия, налагали на города поборы, присвоили себе юрисдикцию, отнимали городские имущества, и разных особ звания шляхетского, духовных и жидов замучили с неслыханным варварством.
Казаки оправдывались, как ордынцы, чуждые гражданственных понятий, с примесью небывальщины, а в церковном деле сослались на «духовных старших», которые-де имели о том переговоры с коронными властями. При этом они повторяли ходящие в то время фразы о великом утеснении Божиих церквей во всей Короне и Великом Княжестве Литовском, — повторяли все то, что киевское духовенство, поддерживаемое магнатами-протестантами, вписывало в их сеймовые петиции, но под чем ни один из православных земских послов и магнатов не смел и не захотел бы подписать свое имя.
Видя, что их слушают без гнева и нетерпения, казаки Жмайла забыли, что подняли оружие против государственного ополчения, и стали домогаться невозможного:
чтобы им дозволили жить в королевских и панских имениях;
судиться повсеместно собственным казацким судом;