К этому присоединилась обычная тревога попов и чернецов, которым вечно грезилось, что все без исключения ляхи о том только и думают, как бы на место православия ввести «веру римскую». Пугая чернорабочую массу, казаки пугали вместе с тем и её почти столь же невежественное духовенство. В Киеве по базарам ходили ложные слухи о том, что делается в панских селах, а в панских селах рассказывали, будто бы Киев сделается вскоре другим Витебском. В простом народе и в поповских семьях верили, что жолнеры секут головы митрополичьим служкам, и что один жолнер, будучи русином, предостерег митрополита о ляшеском замысле вырезать сперва казаков, а потом поголовно и всю Русь.
Именем веры и личной безопасности казаки возбуждали сельский народ к избиению жолнеров, сопровождая свои внушения обычными попойками. Их не по чем было сыскивать, им нечего было терять в случае неудачного бунта; но в случае удачи, они очутились бы в завидном положении панов жолнеров и местных шляхтичей.
Злоумышленная агитация шла из Запорожья, в котором вечно гнездились ненавистники украинских порядков, и для которого спокойное состояние родного края было томительно, как для всякой эмиграции. Затевая повторение усобицы, разыгранной столь неудачно в 1625 году, проповедники казацкой вольницы старались втянуть оседлых жителей в свое разбойное дело и рядом с бунчуками казацкими выставить знамя церкви.
Элемент религии поддерживался в казацких мятежах, без сомнения, не такими людьми, как составители «Советования о Благочестии». Те, в борьбе с унией, выразительно возлагали надежду на устранение всякой мстительности и на святое мученичество за свои православные убеждения. Киевские убийства 1625 года можно всего скорее приписать внушениям попов, которых крайняя бедность и насилия со стороны униатов заставили переменить рясу на казацкий кожух-кажанок. Но в 1630 году обнаружилось и внешнее подучиванье казаков на кровавую расправу с их противниками во имя веры и церкви.
Вскоре после побоища в Медвежьих Лозах, Густав Адольф присылал в Белую Русь и к запорожским казакам состоявшего у него на службе москвича, Рубца, в качестве великого посла, для каких-то «добрых дел своих». Этот великий посол просил у московского царя провожатых, и подговаривал его к отмщению польским людям за великую неправду, которую они учинили царской земле и царским подданным. Рубцу отвечали тогда в Москве что время мести еще не настало; но в архивных бумагах 1630 года сохранился след совместного возбуждения казаков против польского правительства со стороны шведских и московских людей. Утраченная переписка Посольского Приказа по этому предмету оставила его в тени. Но кем бы ни были возбуждены сами запорожцы извне, они своими россказнями о задуманном ляхами ломанье веры в Малороссии довели дело до того, что несколько хоругвей, захваченных врасплох, было перебито.
Слух об этом не замедлил дойти до коронного гетмана, и он тотчас послал в украину коронного стражника, Самуила Лаща Тучанского, с его дружиною.
Этот сановник был тот же казак, но казак с панской стороны, или с изнанки, наездник-аристократ, терпимый одними потому, что не было никаких средств остановить его бесчинства, и покровительствуемый другими потому, что он защищал их имения от людей, еще более вредных. К числу покровителей пана Лаща принадлежал и сам коронный гетман, Станислав Конецпольский. Местные гродские книги и суды давно были полны жалобами на вторжения самого Лаща и его дикой дружины в панские дома, на грабеж панских имений и на разбои по большим дорогам. Несколько раз уже сеймовые собрания присудили его к изгнанию и лишению чести, то есть объявили банитом и инфамисом. Но в гонитве за татарами и в усмирении казацких бунтов он был незаменим, и Конецпольский охранял его от исполнительной власти обычными в панской республике военными экземптами. Лаща, с его домашним ополчением можно было послать в самый отчаянный «подъезд» и в самую гибельную свалку скорее, нежели всякого другого. Рискованные предприятия были отрадою этого рыцаря шляхетской украины, преследуемого законами и угрожаемого мщением за оскорбление не одних мелких и великих панских домов. Ему не доставало только случая, чтоб из украинской шляхетчины перейти в украинскую казатчину, и разыграть в ней роль пана Косинского.
Этим больше, нежели чем-либо другим, надобно объяснять поблажку, которую давал ему коронный гетман вместе с той партией, которая поддерживала его самого в панской республике.
Казаки знали Лаща хорошо, и столько же его боялись, сколько ненавидели, а ненавидели его тем более, что он с гайдамацким своим характером соединял католическую набожность: в последние дни масленицы запирался он в монастыре и предавался дисциплинарному покаянию в старых грехах, чтобы смело делать новые.
Слух о его походе в Украину встревожил заговорщиков, и они, для умножения числа отчаянных людей, сочинили легенду, будто бы Лащ, прийдя в местечко Лысянку на самый Великдень, вырезал всех его жителей до ноги, мужей, жен и детей, собравшихся в церкви, — даже и самого священника вместе с прихожанами. Наши ученые историки принимают этот грубый вымысел за несомненный факт, и тем самым показывают нам, как было естественно со стороны безграмотных людей оного темного времени верить казацким вестям.