— Что это ты? Рехнулся, кум. Ахинею несешь какую. И што ты в самом деле, — поручил сватом быть, а там лезешь наперед. Вот все и испортил. Какая-то „гаргуга".
Напяливая папаху, Иван Ильич еще бормотал.
— Скажем, летняя кухня. Тут табе разные удобства. Что хошь делай. Жарко ежели, водичкой полилась, разобралась. Всем телом дышишь. А сколько детей можно бы иметь? Была бы охота.
На улице, когда мы шли, — я повесив голову, Гаморкин что-то шепча, — он остановился с криком:
— Дурак я, дурак.
— Что?
— Да я-ж ей ничего про баню не сказал.
— Да, подумал я, может быть что нибудь и вышло бы, вверни баню во время, ну, а теперь уже поздно.
И пошли мы тогда от Левантины Федоровны к Прасковье Васильевне.
Болезнь моя все шире и шире развивает свою деятельность. Углубляется. Сознательная болезнь. Не сетую и не грущу.