Афанасий толкнул дверку и очутился в чисто выметенном дворике. По стенам висели хурджумы, сбруя, пучки каких-то трав. Через двор были протянуты верёвки, а на них сохли мотки жёлтых и красных ниток. Под навесом у стены жевал солому ослик.
В середине двора на огне стоял медный чан. Маленький Хаджи-Якуб вытягивал палкой из чана только что окрашенные нитки.
Его обнажённые руки были вымазаны жёлтой и красной краской. Увидев Никитина, он от неожиданности опустил палку. Моток упал в чан, обрызгав жёлтой краской кожаный передник старика.
— Афанасий! Мой дом да будет твоим! — радостно приветствовал его старик. — Где мальчик?
— Убили нашего Юшу, — глухо сказал Афанасий, опускаясь на каменную скамью.
Лицо Хаджи-Якуба омрачилось. Он подошёл к Никитину, сел рядом с ним на скамью и молча выжидал, когда тот заговорит.
Никитин рассказал старику о своих странствованиях.
Пришла жена Хаджи-Якуба, такая же, как и он, маленькая, худенькая старушка в чёрной чадре и тяжёлых шлёпающих туфлях на босу ногу. Старики накормили Афанасия каким-то особенным, пряным пловом, лепёшками.
Семь дней прожил Никитин у ширазца, и все эти семь дней старик и его жена наперебой ухаживали за ним.
В бедном домике Хаджи-Якуба не было ковров и богатой посуды. На полу лежали кошмы, а в стенных нишах вместо дорогих украшений бережно хранились свитки стихов излюбленных поэтов Хаджи-Якуба — его великих земляков Хафеса и Саади.