— …И говорит сова вороне: «Что дашь ты в приданое за дочерью своей?» И ответила ворона сове: «Дам три города, только что разорённых, с дымящимися развалинами, с гниющими трупами». И засмеялась сова. «Войны идут над Ираном, — сказала она, — разрушенные города что ни день, то дешевле становятся. Через год ты мне предложишь триста разрушенных городов и тысячу сожжённых деревень впридачу, а я, быть может, откажусь». И услышал мудрец эти слова — а он понимал птичий язык, — заплакал и разодрал на себе одежду. Понял он, что не видеть Ирану покоя, ждут его набеги и войны великие.
Афанасий и Хаджи-Якуб не забывали о дозоре и время от времени поднимали голову, вслушиваясь и всматриваясь в ночные поля.
Выли шакалы на развалинах, но к ним все давно привыкли.
…Уже луна взошла, и густая тень от стены накрыла дозорных.
Вдруг Никитин легко и бесшумно вскочил на ноги. Юша вздрогнул.
— Что такое, дяденька Афанасий?
— Нишкни! — шёпотом кинул ему по-русски Афанасий.
Хаджи-Якуб тревожно привстал.
— Ничего не слышу! — после долгого молчания наконец сказал он.
— Шакалы смолкли, — шепнул Никитин, показывая на развалины.