— Взял у меня хан жеребца! Проведал, что не бесерменин я, а русский. Побежал я к нему. Он молвит: «Зовёшься ты Хаджи-Юсуф Хорасани, а какой ты хорасанец? Сам я хорасанец, уж неошибусь». И жеребца, молвит, отдам да тысячу золотых впридачу, только стань в нашу веру, в бесерменскую — мехметдени по-ихнему. А не станешь в веру нашу, и жеребца возьму и тысячу золотых с головы твоей возьму. Стал он меня о вере пытать, а я не поп, в тех делах не разумею. Он смеётся. «Воистину ты не бесерменин», бает. Просил я его, молил. Дал он мне сроку четыре дня: если не стану в ихнюю веру, будет нам с тобой конец. Менять веру я не буду: родился в русской вере, в ней и помру, — решительно закончил он.
Наутро Асат-хан прислал стражника за Никитиным. Афанасий вернулся днём.
— Опять пытал меня о вере, — сказал он. — Всё смеётся. Что-де ты за веру христианскую стоишь, а сам её толком не знаешь. «Стань в нашу веру, молвит, поставлю тебя когда-нибудь старшиной над купцами городскими». Да не на такого набрёл!
На следующее утро Асат-хан вновь вызвал Афанасия и напомнил ему, что остались всего сутки до срока.
— Торопись, купец, — посмеиваясь, сказал он. — Нет мощи и силы крепче, чем я у аллаха. Не захочешь добром — силой обратим в нашу веру. Только тогда уж не обижайся: всё, что есть у тебя, отберу, а бежать и не думай. Стережём мы тебя хоть и незаметно, но крепко.
Великий воевода Малик-аль-Тиджар
Назначенный Асат-ханом день настал. Никитин и Юша молча стояли у ворот дхарма-сала и ждали своей судьбы. На базаре, недалеко от подворья, толпилась кучка торговцев, оборванцев и нищих. Все они своим делом не занимались и пристально следили за каждым движением русских.
— Верно, стерегут хорошо, проклятые! — сказал Никитин Юше. — Тут не скроешься!
Вдруг послышался отдалённый нарастающий гул. Вся толпа хлынула на другой конец базара. Купцы поспешно закрывали лавки, мимо подворья проскакала стража наместника. Голые смуглые детишки пронеслись быстрой стайкой. Все стремились в ту сторону, откуда доносился шум. Теперь уже можно было различить рокот, бряцанье, звон и гудение труб, приветственные клики.
— Князь либо боярин важный приехал, — шепнул Никитин. А шум всё приближался. Толпа хлынула к дхарма-сала. У ворот сразу стало людно и тесно.