— Пусть бледнолицый слушает, — проговорил индеец после некоторого колебания. — Он останется здесь, пока сиу не пересчитают скальпов своих убитых воинов. Он подождет, пока они попробуют покрыть головы восемнадцати тетонов кожей одного поуни. Он будет держать глаза широко открытыми, чтобы видеть место, где они похоронят кости воина.
— Все это я могу сделать и сделаю, благородный юноша.
— Он отметит это место, чтобы потом узнать его.
— Нечего бояться, нечего бояться, что я забуду это место, — прервал его старик.
— Потом я знаю, — продолжал молодой индейский воин, — что мой отец пойдет к моему народу. Голова его седа, и слова его не развеятся вместе с дымом. Пусть он пойдет к моей хижине и громко крикнет имя Твердого Сердца. Ни один поуни не останется глухим к этому звуку. Пусть мой отец попросит дать ему жеребца, на котором еще никто не ездил, но который стройнее оленя и быстрее лося.
— Я понимаю тебя, юноша, понимаю, — снова перебил его внимательно прислушивавшийся старик, — то, что ты говоришь, будет сделано, и хорошо сделано, или я мало что смыслю в желаниях умирающего индейца.
— А когда юноши дадут моему отцу узду для этого жеребца, приведет ли он его обходным путём к могиле Твердого Сердца?
— Приведу ли? Конечно, приведу, храбрый юноша, хотя бы зима покрыла эти равнины снегом, и солнце было бы скрыто днем так же, как ночью. Я приведу животное и поставлю его так, чтобы глаза его видели заходящее солнце.
— И мой отец говорит с ним и скажет ему, что господин, который кормил его с тех пор, как он родился, нуждается в нем…
— Сделаю, и это; хотя я буду разговаривать с лошадью не из тщеславной мысли, будто мои слова могут быть поняты, но только удовлетворяя требованиям суеверия индейцев. Гектор, собачка моя, что думаешь ты насчет разговора с лошадью?