Речь оратора, начинавшего увлекаться своим предметом, была прервана нетерпеливым Матори. Вождь внезапно поднялся со своего места и вскрикнул голосом, властность которого смешивалась с презрением, а к концу речи перешла в ядовитую иронию:
— Пусть мои молодые люди приведут на совещание злого духа бледнолицых. Мой брат увидит медика лицом к лицу!
Торжественное, гробовое молчание наступило за этими словами, заключавшими в себе глубокое оскорбление священных обычаев вежливости, соблюдавшихся на совещаниях. К тому же, отданное вождем приказание представляло собой как бы вызов неведомой силе одного из тех непостижимых существ, к которым мало кто из необразованных индейцев того времени относился без благоговения, против кого немногие из них решились бы восстать. Индейцы все же повиновались приказу Матори и вывели Обеда, сидевшего на Азинусе, с торжественностью и церемониями, рассчитанными на то, чтобы выставить его в смешном виде. Однако, страх придал этому появлению совсем иной оттенок. Когда Обед въехал на осле в круг, Матори, предвидевший, какое впечатление произведет доктор на дикарей, и пробовавший уничтожать его влияние, выставив Обеда презренным в глазах зрителей, окинул взглядом всех собравшихся, стараясь прочесть свой успех на их смуглых лицах.
Действительно, природа, и искусство, казалось, соединились, чтобы сделать из естествоиспытателя предмет изумления во всяком обществе. Голова его была старательно выбрита следуя самой почетной моде сиу. Изо всей его роскошной шевелюры (далеко не излишней в такое время года) остался только один пучок волос на черепе — отличие, от которого по всей вероятности доктор отказался бы, если бы спросили его мнения. Толстые слои разрисовки были наложены на его голую голову; фантастические рисунки простирались до глаз и рта. Его лишили верхней одежды; вместо нее на нем красовалось платье из фантастически разрисованной шкуры оленя. Как бы в насмешку над его занятиями, различные жабы, лягушки, ящерицы, бабочки и т. п., приготовленные для того, чтобы занять со временем место в личном кабинете, были привешены к единственному пучку волос на голове, к ушам и другим частям его туловища. Если к эффекту, производимому странными принадлежностями его костюма, прибавить еще взволнованный, смущенный вид, придававший еще более суровое выражение его лицу и выдававший внутренние терзания достойного Обеда при сознании его попранного достоинства и — что было гораздо важнее в его глазах — полной уверенности, что он должен стать объектом какого-нибудь языческого жертвоприношения, то читателю не трудно будет поверить, что своим появлением доктор возбудил ужас среди дикарей, более чем наполовину готовых поклониться ему, как могущественному посланнику лукавого.
Уюча привел Азинуса прямо в центр круга, и, оставив его (ноги естествоиспытателя были привязаны к ослу так, что оба они вместе составляли как бы одно животное нового вида), удалился на свое место, неотрывно глядя на колдуна с изумлением и восхищением, естественным и для его тупого ума.
Удивление зрителей и самого странного предмета их изумления было взаимно. Если тетоны смотрели на таинственные атрибуты медика с ужасом и волнением, то и доктор оглядывался вокруг со смешанными чувствами, из которых страх играл немаловажную роль. Повсюду, куда он ни обращал глаза, обладавшие в данную минуту свойством представлять все в увеличенном виде, они останавливались на темных, диких, угрюмых лицах без проблеска сочувствия или сожаления. Наконец, его блуждающий взор упал на серьезное, задумчивое лицо Траппера. Старик стоял немного в стороне, опираясь на свое ружье, которое ему позволили взять, как признанному другу, и, очевидно, размышлял о событиях, которые должны были последовать за совещанием, обставленным столькими важными церемониями. Гектор лежал у его ног.
— Достопочтенный охотник, или Траппер, — сказал безутешный Обед, — весьма рад снова встретиться с вами. Боюсь, что драгоценное время, данное мне для окончания огромного труда, близится к преждевременному концу. И я охотно открыл бы мою душу и мысли человеку, если не адепту науки, то, по крайней мере, имеющему некоторые знания, даваемые цивилизацией даже последним из ее детей. Без сомнения, ученые общества всего света будут ревностно собирать сведения о моей судьбе. Может быть, в эти местности будут даже посланы экспедиции для разъяснения всяких сомнений насчет такого важного вопроса. Я считаю себя счастливым, что здесь присутствует человек, говорящий на языке моей родины, который может сохранить воспоминания о моем конце. Вы скажите им, что проведя славную жизнь, я умер мучеником науки и жертвой тьмы невежества. Так как я рассчитываю, что буду особенно покоен и предан отвлеченным мыслям в последние минуты моей жизни, то, если вы прибавите несколько подробностей, с которыми я встретил смерть, это может поощрять будущих претендентов на такие же почести, и наверное, никого не обидит. А теперь, друг Траппер, из долга и делая уступку человеческой природе, я закончу вопросом: всякая ли надежда потеряна для меня, или существует какая ни есть возможность вырвать из невежественных рук столько ценных знаний и сохранить их для страниц естественной истории?
Старик внимательно выслушал эту грустную мольбу. По-видимому, он обдумал этот важный вопрос со всех сторон, прежде чем решился ответить на него.
— Я полагаю, друг доктор, — серьезно проговорил он, — что шансы на жизнь и на смерть зависят от степени индейского коварства. Что касается меня, то я не вижу в этом в конце концов разницы, так как, кроме вас самих, никому особенно не важно, живы вы или умерли.
— Неужели вы считаете разрушение краеугольного камня в фундаменте здания науки безразличным для современников или потомства? — прервал его Обед. — К тому же, мой престарелый товарищ, — с упреком прибавил он, — интерес человека к своему существованию далеко не шуточное дело, хоть он и может заслоняться более общими и филантропическими чувствами.