При этом неожиданном ужасном приговоре Абирам вздрогнул, как человек, неожиданно очутившийся в когтях чудовища, из которых нет возможности вырваться.
— Умереть! — проговорил он голосом, с трудом выходившим из груди. — Неужели человек не в безопасности даже среди своих родственников?
— Так думал и мой мальчик, — качнул головой скваттер, делая знак тронуться повозке, в которой сидела его жена с дочерьми, и хладнокровно осматривая полку ружья. — Ты убил моего сына из ружья и потому справедливо, чтобы ты тоже нашел смерть от ружья.
Абирам пробежал вокруг растерянным, безумным взглядом. Он даже рассмеялся, словно хотел убедить не только себя, но и других, что это простая шутка, сказанная для того, чтобы испытать его нервы. Однако его страшная веселость не нашла отголоска. Вокруг царило торжественное безмолвие. Лица его племянников были возбуждены, но холодны. Лицо его прежнего союзника носило ужасную печать решимости. Твердость, написанная на этом лице, была в тысячу раз тревожнее, чем самый страшный гнев. Она не оставляла никакой надежды. Ярость могла бы подействовать на Абирама, придать ему энергии, но это бесстрастное выражение заставило его понять, что ему не на что надеяться.
— Брат, — проговорил он торопливым, неестественным шепотом, — верно ли я расслышал тебя?
— Мои слова ясны, Абирам Уайт, ты совершил убийство и потому должен умереть.
— Эстер! О, сестра! Слышишь ли ты мой зов?
— Я слышу голос из могилы! — ответила Эстер в ту минуту, как повозка проезжала мимо преступника — Это голос моего первенца, требующий суда!
Повозка медленно проехала дальше, и покинутый Абирам потерял последний проблеск надежды. Но он все еще не мог собраться с силами, чтобы мужественно встретить смерть, и, если бы ноги не отказались служить ему, попробовал бы бежать. Потом с внезапным переходом от надежды к полному отчаянию, он упал на колени и начал молитву, в которой дико и богохульно обращался то к милости божией, то к милости родственника. Сыновья Измаила в ужасе отвернулись от этого отвратительного зрелища, и даже суровая натура скваттера несколько поколебалась при виде такого унизительного отчаяния.
— Да, даст он тебе то, чего ты просишь, — сказал он, — но отец никогда не может забыть своего убитого ребенка.