— Конечно, нет. Ведь я же говорил вам, что это длинная история, полная интересных случаев, и воспоминание, которое сохранили о ней мой дед и его супруга…
— Ах, ее звали Алисой! — воскликнул старик, размахивая рукой в воздухе; лицо его оживилось при воспоминаниях, вызванных в нем этим именем. — Алиса, или Эльси, так как это одно и то же — живая, веселая девушка, когда она бывала счастлива, и меланхоличная и трогательная в несчастии. У нее были прекрасные белокурые волосы цвета шерсти молодого оленя, а кожа ее была белее самой чистой воды, которая когда-либо низвергалась с вершины утеса. Я хорошо помню ее. Да, очень хорошо помню.
Молодой человек не мог сдержать легкой улыбки и взглянул на старика с выражением, которое ясно говорило, что этот портрет далеко не походит на воспоминание, сохранившееся у него о его почтенной бабушке. Но, по-видимому, он подумал, что всякое возражение будет напрасно.
— Оба они, — сказал он, — сохранили слишком живые впечатления о перенесенных ими опасностях, чтобы забыть кого-либо из тех, кто разделял их с ними.
Траппер отвернулся, казалось, он боролся с каким-то сильно волновавшим его чувством. Потом он снова взглянул на молодого офицера, но взгляд его уже не остановился на нем с прежним интересом.
— Он говорил вам про всех? — спросил он. — Были ли это все краснокожие, за исключением его самого и двух дочерей Мунро?
— Нет. С делаварами был и белый, — разведчик английской армии, но родившийся в Америке.
— Уж, наверное, какой-нибудь пьяница, жалкий бродяга, как всякий, кто живет с дикарями.
— Старик, ваши седые волосы должны были бы приучить вас к большей сдержанности в речах. В человеке, о котором я вам говорю, истинное достоинство соединялось с простосердечием. Он совершенно отличался от большинства пограничных жителей. Он сохранил в себе лучшие их качества без всякой примеси их недостатков. Это был человек, обладавший, может быть, самым драгоценным даром природы — умением различать добро и зло. Его добродетели проявлялись чрезвычайно просто — они вошли у него в привычку. То же можно было сказать и о его предрассудках. По мужеству он был равен своим краснокожим товарищам; в военном искусстве превосходил их, так как был обучен лучше их. Одним словом, это был благородный отпрыск ствола человеческой натуры, не достигший величия и значения, которые он должен был бы приобрести, единственно потому, что вырос в лесу. Вот в каких выражениях мой дед говорил о человеке, к которому вы относитесь с таким неуместным презрением, старик…
Пока Миддльтон говорил с великодушной горячностью, так свойственной молодости, старик сидел, опустив глаза в землю, теребя пальцами то уши собаки, то края одежды; он то открывал, то закрывал полку ружейного курка рукой, дрожавшей так сильно, что можно было подумать, что она не в состоянии справиться с ружьем.