— Вы, несомненно, охотник? — продолжал переселенец, искоса оглядывая смешной наряд своего нового знакомого. — Ваше оружие не особенно хорошо для этого ремесла.
— Оно старо и близко к концу, как и его хозяин, — ответил старик, бросая на карабин взгляд, в котором выражались в одно и то же время и любовь, и сожаление. — Должен сказать, что и дел у него теперь немного. Друг, вы ошиблись, назвав меня охотником, я только траппер[3].
— Раз вы траппер, то отчасти и охотник: эти два ремесла почти всегда связаны друг с другом в здешних местах.
— К стыду людей, силы которых еще позволяют им охотиться! — горячо сказал Траппер (мы будем продолжать называть его этим именем). — Более пятидесяти лет я носил мой карабин в степях, не расставляя западни даже для птицы, летающей в воздухе, а тем более для бедных животных, которым для спасения от преследования даны только лапы.
— Я не вижу разницы в том, как человек добывает нужные ему для одежды шкуры — с помощью ли ружья или западни, — сказал угрюмый товарищ переселенца. — Разве земля не сотворена для человека? Значит, все, что она дает, также служит ему.
— Для человека, живущего вдали от всякого жилья, у вас, кажется, слишком мало имущества, — отрывисто проговорил переселенец; перебивая товарища и как будто желая переменить разговор. — Надеюсь, что относительно шкур дело обстоит лучше.
— У меня мало потребности во всем этом, — кротко ответил старик. — В мои годы нужно не много еды и одежды. Я совсем не нуждаюсь в разных пожитках. Мне нужно только иногда немного добычи для того, чтобы выменять на горсточку пороха или дроби.
— Скажите, вы родились не здесь? — спросил переселенец.
— Я родился на берегу моря, но большая часть моей жизни прошла в лесах.
При этих словах все присутствующие широко раскрыли глаза и взглянули на старика с глубоким интересом, как смотрят на неожиданно появившийся предмет. Голоса два повторили: «На берегу моря». С этой минуты старуха, несмотря на всю свою грубость, стала оказывать старику внимание, непривычное в ее отношении к гостям. После довольно продолжительного молчания, по-видимому, посвященного размышлению, переселенец продолжал разговор: