Когда Неб явился ко мне, я приказал ему следовать за собою, намереваясь зайти сначала в контору судохозяев, взять там ожидающие меня письма, ответить на них и послать затем негра в Клаубонни известить о моем возвращении.
Нам с Небом некуда было спешить, и мы преспокойно себе расхаживали, поглядывая направо и налево. Передо мной шли двое молодых людей; барышня была одета просто, но со вкусом. Я ускорил шаг и вдруг услышал возглас, от которого весь задрожал:
— Мильс!
Передо мною стояла Люси Гардинг, бледная от волнения, готовая броситься ко мне в объятия…
— Люси Гардинг? Вы ли это? Вы сделались столь прекрасной, что я насилу узнал вас!
Тут было не до приличий. Несмотря на толпу публики и любопытные взгляды, устремленные на нас, я крепко расцеловал ее; бьюсь об заклад, что такого поцелуя ей не приходилось получать еще никогда в жизни. Моряки не любят ничего делать наполовину. Но такое нападение здорового детины с парою солидных усов при всем честном народе вызвало на лице молодой девицы густую краску.
— Будет, довольно, Мильс, — сказала она, освобождаясь из моих объятий, — разве вы не видите отца и Руперта?
Действительно, все семейство было в сборе. Все они вышли на прогулку с Андреем Дреуэттом, товарищем Руперта, и в то же время открытым ухаживателем за его сестрой.
Грация лишь только узнала меня, как бросилась целовать от всего сердца, затем припала ко мне на плечо и зарыдала от радости. Прохожие из скромности не останавливались, не желая смущать семейных излияний; между тем подошел сам Гардинг. Он забыл, что перед ним верзила-моряк, который мог бы поднять его, как перышко, и начал целовать меня, как малого ребенка. Затем мы довольно сдержанно обменялись рукопожатием с Рупертом.
Что же касается мистера Дреуэтта, то ему пришлось долго ждать ответа от Люси, кто я такой.