После ухода явившегося на зов матроса он продолжал:
— Мистер Уильдер, общество, которому вы изменили, имеет свои законы, по которым вы и ваши сообщники заслуживают немедленного повешения на реях. Мне остается только отворить эту дверь, объявить о вашем преступлении и отдать вас в руки моего экипажа.
— Нет, вы этого не сделаете, нет, вы не можете этого сделать! — раздался голос, который заставил вздрогнуть Корсара. — Хотя вы порвали все свои связи с людьми, но чувство жестокости не овладело вами. Вспомните ваше детство, ту любовь, которою вы были окружены! Вы осудите невинного. Подумайте раньше, чем взять на свою совесть эту тяжелую ответственность. Нет, вы не будете так жестоки, вы не захотите этого сделать!
— А какую участь готовил он мне и товарищам в случае удачи своего гнусного намерения? — спросил Корсар резким голосом.
— Намерения и цели, — ответила старшая дама, выдерживая взгляд Корсара, — оправдывают его поведение. Я вижу, что в сердце вашем гнев борется с чувством справедливости.
— Смелое обращение к кровожадному Корсару, не знающему угрызений совести!
— И это голос истины, и ваши уши не могут быть к ней глухи…
— Довольно! — прервал Корсар со спокойным благородством. — Мое решение уже давно принято, и ни просьбы, ни угрозы не могут изменить его. Мистер Уильдер, вы свободны. Если вы и не отличались верною вашею службою мне, то вы дали мне урок вашей выдержкой при исполнении взятой на себя роли, и урок этот будет полезен мне в будущем.
Уильдер был поражен. Чувство унижения и стыда боролись в нем с чувством глубокой грусти, которую он не старался скрыть.
— Может-быть, вы не знаете вполне моего намерения: я обрекал вас на смерть, а экипаж ваш — на истребление.