Иностранцев было трое. Это действительно были иностранцы, как сказал на ухо своему спутнику добряк Гомспэн, знавший не только имена, но даже интимную жизнь и мужчин и женщин, живших на десять миль в окружности. Да, это были иностранцы и притом имевшие таинственный, не внушающий доверия вид, по мнению болтливого ньюпортского портного.
Один из них, наиболее важный по виду, был молодой человек, переживший двадцать шестую или двадцать седьмую весну.
Но чтобы убедиться, что годы его жизни состояли не из тихих дней и спокойных ночей, достаточно было взглянуть на темные борозды, придававшие коже его лица, от природы белой, оливковый цвет. Несмотря на это, лицо его дышало здоровьем. Черты незнакомца были привлекательны и выразительны, хотя неправильны. Быть-может, его нос и не был строго правильным, но было что-то смелое в его линиях, что в соединении с резко очерченными бровями придавало верхней части лица выражение, характерное для американца. Его рот имел твердые и мужественные очертания. Черные, как агат, волосы в беспорядке падали густыми кудрями на плечи. Глаза были больше обыкновенных, с изменчивым, но скорее кротким, чем строгим выражением.
Молодой человек обладал тем счастливым ростом, который обыкновенно соединяет и силу, и ловкость. Хотя физические достоинства незнакомца скрадывались под грубой, но аккуратной и чистой одеждою простого моряка, все же они были достаточно внушительны, чтобы устрашить подозрительного портного и заставить его удержаться от разговора с иностранцем, глаза которого, как очарованные, не отрываясь, смотрели на мнимое невольничье судно. Портной не осмелился нарушить глубокой задумчивости иностранца и повернулся, чтобы рассмотреть двух спутников молодого человека.
Один из них был белый, другой — негр. Оба они были уже пожилые, и внешний вид их ясно показывал, что они перенесли и перемены климата, и бесчисленные бури. Их костюм, весь покрытый смолой и сильно изноившийся, мог принадлежать только простым матросам.
Белый был низкого роста, коренастый, но сильный. Главная сила его заключалась в широких плечах и крепких жилистых руках, как-будто нижняя часть его тела была предназначена лишь для передвижения верхней туда, где той придется развернуть свою энергию. У него была огромная голова, низкий, почти заросший волосами лоб; маленькие глаза, очень живые, иногда светившиеся гордостью, толстый, красноватый нос; большой рот, как бы указывающий на жадность; широкий подбородок, мужественный и даже выразительный.
Этот человек сидел, скрестив руки, на пустой бочке и рассматривал невольничий корабль, удостоивая время от времени негра своими замечаниями, внушенными наблюдениями и опытностью.
Черты лица негра были выразительнее встречающихся обычно у людей этой расы; его глаза были веселы и порою насмешливы; но голова начинала седеть; кожа потеряла блестящий матовый оттенок юности; весь его вид и движения обнаруживали человека, закаленного непрерывным трудом. Негр сидел на тумбе и, казалось, был погружен в свое занятие: он бросал в воздух маленькие раковины и с ловкостью ловил их тою же рукой. Эта игра давала возможность убедиться в его физической силе, потому что для удобства он засучил рукава по локоть и обнажил мускулистую руку, которая могла бы служить моделью для руки Геркулеса[4].
В обоих матросах не было ничего такого, что могло бы испугать человека, подстрекаемого любопытством, как наш портной. Но вместо того, чтобы последовать первому порыву, портной захотел показать своему соседу, как надо вести себя в подобных случаях, и доказать ему свою проницательность.
Сделав спутнику осторожный предостерегающий знак, портной тихо, на цыпочках подкрался к матросам на расстояние, достаточное для того, чтобы подслушивать. Его предусмотрительность не принесла, однако, больших результатов. Он узнал не больше того, что мог бы узнать, слыша их голоса в отдалении. Хотя добряк и был уверен, что слова их заключают в себе измену, он должен был все же сознаться, что эта измена хорошо скрыта и ускользает от его проницательности.