— Я удивляюсь, сэръ, отчего они не ѣдутъ, — сказалъ майоръ Линкольнъ. — Имъ бы уже пора. На моихъ часахъ десять часовъ, а здѣшніе еще не били. Я, по крайней мѣрѣ, не слыхалъ.
— Публичные часы теперь всѣ невѣрно ходятъ, — отвѣчалъ пасторъ. — На нихъ дѣйствуетъ холодъ. Скажу вамъ, майоръ Линкольнъ, я не раздѣляю пуританскаго взгляда на религію. Пуритане видятъ въ религіи что-то мрачное, зловѣщее. Напротивъ, религія должна быть жизнерадостна. Наша бѣдная природа подвержена такому множеству всякихъ золъ и бѣдъ, что мы просто обязаны пользоваться каждымъ удобнымъ случаемъ поймать себѣ счастье. Это нашъ долгъ.
— Грѣхъ не можетъ сдѣлать счастливымъ человѣка падшаго, — раздался вдругъ глухой голосъ, точно выходившій изъ печки.
— Что? Что вы сказали, майоръ Линкольнъ? Какая мрачная мысль для человѣка, собирающагося вѣнчаться! — сказалъ пасторъ, озираясь по сторонамъ.
— Это одинъ бѣдный юноша, котораго я привелъ съ собой, чтобы онъ помогъ мнѣ зажечь здѣсь свѣтъ, — отвѣчалъ Ліонель. — Онъ повторяетъ изреченія своей матери, сэръ, вотъ и все.
Докторъ Ляйтерджи разглядѣлъ Джоба, притаившагося за печкой, и сказалъ съ презрительной усмѣшкой:
— Я знаю этого мальчика, сэръ. Онъ напичканъ всевозможными текстами и даже пускается въ религіозные споры. Его слабый отъ природы разсудокъ, вмѣсто того, чтобы развивать, еще въ дѣтствѣ, окончательно забили всѣми этими тонкостями.
Ліонель нетерпѣливо подошелъ къ окну, поглядѣлъ въ него и воскликнулъ:
— Боже мой! Хоть бы пріѣзжали скорѣе!
Вдругъ онъ увидалъ сани, ѣхавшія по совершенно пустой улицѣ, радостно вскрикнулъ и побѣжалъ встрѣчать невѣсту. Пасторъ взялъ свѣчку, прошелъ въ алтарь, облачился, зажегъ всѣ остальныя свѣчи и съ открытой книгой въ рукахъ сталъ ждати брачущихся. Джобъ остановился въ сторонкѣ, въ тѣни, и съ дѣтски-почтительнымъ страхомъ глядѣлъ на внушительную фигуру пастора въ облаченіи.