— A какъ себя чувствуетъ миссъ Дэнфортъ? — спросилъ онъ.
— Она держитъ себя очедь мужественно и спокойно. Миссъ Агнеса не способна падать духомъ и терять голову.
— Охотно вѣрю. Она предпочитаетъ кружить головы другимъ.
— Это именно она, сэръ, и послала меня къ вамъ просить васъ, чтобы вы немедленно пожаловали на Тремонтъ-Стритъ.
— Она, пріятель? Сама? Пожалуйста, подайте мнѣ поскорѣе вотъ этотъ сапогъ. И хорошо, что одинъ: скорѣе обуешься. Теперь вотъ эту куртку… Ширфляйнтъ. Куда ты, негодяй, запропастился? Давай сюда скорѣй мою деревянную ногу! Живо!
Явился Ширфляйнтъ, и такъ какъ онъ былъ лучше Меритона знакомъ со всѣми тайнами капитанскаго туалета, то одѣваніе пошло быстро, и капитанъ скоро оказался въ полной экипировкѣ.
Одѣваясь, онъ продолжалъ разспрашивать Меритона о событіяхъ на Тремонтъ-Стритѣ, но тотъ разсказывалъ такъ запутанно и такъ безтолково, что ровно ничего нельзя было понять. Кончивъ одѣваться, онъ накинулъ свою шинель, взялъ Меритона подъ руку и, не обращая вниманія на дождь и снѣгъ, поплелся съ грѣхомъ пополамъ туда, гдѣ, какъ ему было сказано, его дожидалась красавица Агнеса Дэнфортъ. Несмотря на свою деревянную ногу, онъ шелъ съ такимъ истинно-рыцарскимъ усердіемъ, которое, будь тогда другія обстоятельства и другой вѣкъ, доставило бы ему, несомнѣнно, званіе героя.
Глава XXV
Гордое дворянство! Какимъ ты теперь кажешься маленькимъ, маленькимъ! Блэръ.
Несмотря на усердіе, съ которымъ капитанъ Польвартъ торопился исполнить приказаніе своей капризной красавицы, онъ, подходя къ дому на Тремонтъ-Стритѣ замедлилъ шаги и сталъ глядѣть въ его освѣщенныя окна. Дойдя до входной двери, онъ остановился и прислушался. Въ домѣ слышна была ходьба и хлопанье дверями, какъ всегда бываетъ при покойникѣ. Наконецъ, онъ собрался съ духомъ и постучался. Войдя въ домъ, онъ попросилъ Меритона провести его въ маленькую гостиную. Тамъ Агнеса уже ждала его. Видъ у нея былъ серьезный, сосредоточенный, такъ что капитанъ не рѣшился обратиться къ ней съ тѣмъ цвѣтистымъ привѣтствіемъ, которое заготовилъ, было, дорогой. Принявъ и самъ такой же серьезный видъ, онъ отраничился словами сочувствія и вопросомъ, не можетъ ли онь быть чѣмъ-нибудь полезенъ.