Мѣстечко было занято войсками, и сразу было видно, что войска нерегулярныя. Всѣ университетскія зданія были превращены въ казармы, у дверей трактировъ и постоялыхъ дворовъ толпились милиціонеры, желавшіе туда войти. У одного изъ постоялыхъ дворовъ, тдѣ было не такъ шумно и людно, офицеръ велѣлъ остановиться телѣгѣ и сказалъ Сесили, что ей придется туда войти и подождать, пока онъ сходитъ къ генералу за приказаніями. Ее это не особенно устраивало, но дѣлать было нечего, и она безъ возраженій сошла съ телѣги. Въ сопровожденіи Меритона и неизвѣстнаго и въ предшествіи офицера она прошла сквозь толпу, изъ которой она не только не услыхала для себя ничего обиднаго, но даже всѣ передъ нея разступались, а крикуны понижали голосъ и говорили тише. Всѣ, видямо, любовались ея походкой и фигурой. Раздалось даже какое-то одиночное восклицаніе по этому поводу, при чемъ офицеръ извинился передъ ней, объясняя, что это крикнулъ одинъ стрѣлокъ изъ отряда южанъ, которые всѣ храбрецы, но плохо умѣютъ себя держать.
Внутри постоялаго двора было очень тихо и скромно. Это былъ просто частный домъ, открывшійся для публики очень недавно: владѣльцу его захотѣлось нажить деньгу, пользуясь обстоятельствами. Подъ трактиръ была отведена только одна зала внизу, въ которую Сесиль и ввели. Прочія комнаты оставались, какъ были, семейными.
Въ залѣ находилось человѣкъ двѣнадцать посѣтителей. Одня сидѣли у камина; въ томъ числѣ были двѣ женщины. Другіе прохаживались по залѣ. Третьи разсѣлись группами въ разныхъ умахъ. Когда вошла Сесиль, всѣ обратили на нее вниманіе, но сейчасъ же и оставили ее въ покоѣ; только женщины подольше заинтересовались ея тальмои изъ прекраснаго дорогого драпа и шелковымъ капоромъ, и въ глазахъ у нихъ было больше суровости, чѣмъ до сихъ поръ встрѣчала Сесиль за все время своего путешествія по непріятельскому лагерю. Ей предложили стулъ у камина. Она сѣла и принялась съ нетерпѣніемъ дожидаться возвращенія офицера, который пошелъ докладывать генералу объ ея прибытіи.
— Неудобно путешествовать въ такое время, въ особенности дамѣ,- сказала женщина среднихъ лѣтъ, сидѣвшая у камина и вязавшая чулокъ, но одѣтая по-дорожному. — Если бы я знала, что сегодня здѣсь будутъ происходить такія вещи, я бы ни за что не переѣхала черезъ Коннектикуть, не смотря на та, что у меня здѣсь единственный сынъ въ ополченіи. У меня было два сына, два близнеца, но старшій уже убитъ на Бридсъ-Гиллѣ. Вотъ я сейчасъ надвязываю для младшаго оставшіеся послѣ него чулки…
Все это она разсказала съ замѣчательной простотой, которая глубоко всѣхъ тронула. Сидѣвшій около нея почтенный фермеръ вмѣшался въ разговоръ:
— Да, за наши грвхи Богъ наслалъ на насъ такое бѣдствіе — эту ужасную войну, — сказалъ онъ. — Да благословитъ васъ Богь, добрая женщина, и да сохранитъ онъ вамъ хотя другого вашего сына. Завтра на разсвѣтѣ я отправляюсь на западъ. Не хотите ли послать со мной вѣсточку вашему мужу? Для меня проѣхать одну-двѣ горы лишнихъ ничего не составить.
— Благодарю васъ, сэрь, за ваше предложеніе, какъ если бы я его приняла, — отвѣчала женщина. — Мой мужъ тоже былъ бы очень радъ васъ видѣть у себя, но только я сама скоро отсюда уѣду. Мнѣ смотрѣть на все на это не подъ силу. Я вотъ только дождусь, чѣмъ кончится нынѣшняя битва, да съѣзжу завтра поутру въ Крэджисъ-Гаузъ, чгобы хоть однимъ глазомъ взглянуть на замѣчательнаго человѣка, котораго нашъ народь выбралъ себѣ вождемъ.
— Ну, вамь прядется для этого отправиться въ какое-нибудь очень опасное мѣсто, потому что я часъ тому назадъ самъ видѣлъ, какъ онъ со своей свитой проскакалъ куда-то къ берегу.
— О комъ вы говорите? — невольно спросила Сесиль.
— О комъ же можно такъ говорить, какь не о Вашингтонѣ? — вдругъ отвѣтилъ сзади нея сильный, но низкій голосъ, напомнившій Сесили голосъ того незнакомца, который предсталъ вѣстникомъ смерти передъ постелью ея бабушки за нѣсколько минутъ до ея кончины.