Ліонель наклонилъ голову, выслушавъ такое смиренное мнѣніе, и послѣ небольшой паузы перемѣнилъ разговоръ.
— Солнце уже даетъ себя чувствовать, — сказалъ онъ старику, — и когда разсѣются послѣдніе пары, мы увидимъ тѣ мѣста, которыя оба посѣщали въ прежнее время.
— Найдемъ ли мы ихъ такими, какими оставили? Или мы ихъ увидимъ во власти чужестранца?
— Во всякомъ случаѣ, не чужестранца, потому что мы всѣ подданые одного короля. Мы всѣ — одна семья, и онъ нашъ общій отецъ.
— Не стану вамъ на это возражать, что онъ очень плохой отецъ, — спокойно проговорилъ, старикъ. — Тотъ, кто занимаеть въ настоящее время англійскій тронъ, менѣе отвѣтственъ, чѣмъ его совѣтники, за тѣ притѣсненія, которыя приходится терпѣть народу въ его царствованіе.
— Сэръ, если вы будете и дальше позволять себѣ такіе-же намеки по поводу моего государя, я долженъ буду съ вами разстаться. При англійскомъ офицерѣ нельзя такъ легкомысленно отзыватъся о королѣ!
— Легкомысленно! — медленнымъ темпомъ проговврялъ старикъ:- Воть ужъ именно легкомысліе неразлучно съ сѣдой головой и восьмидесятилѣтнимъ возрастомъ. Но только вы ошибаетесь отъ излишняго усердія, молодой человѣкъ. Я самъ живалъ въ королевской атмосферѣ и умѣю отличать личность монарха отъ политики его правительства. Эта политика вызвала раздоръ въ великомъ государствѣ и со временемъ лишитъ Георга III той земли, которая справедливо считается лучшимъ перломъ въ его коронѣ.
— Сэръ, я ухожу, — сказалъ Ліонель. — Тѣ идеи, которыя вы такъ свободно высказывали на кораблѣ: во время плаванія сюда, не противорѣчили нашей конституціи, а ваши теперешнія слова черезчуръ подходятъ подъ понятіе измѣны.
— Ну, что-жъ, ступайте, — сказалъ спокойно старикъ. — Войдите въ эту опоганенную долину и прикажите вашимъ наемникамъ меня схватить и запереть. Пусть утучнится почва моей стариковской кровью. Да прежде, чѣмъ топоръ отдѣлитъ мою годову отъ туловища, прикажите своимъ безжалостнымъ гренадерамъ помучить меня хорошенько. Я такъ долго жилъ, что мнѣ не грѣхъ удѣлить нѣсколько мгновеній палачамъ.
— Я думаю, сэръ, что вы могли бы мнѣ этого не говорить, — сказалъ Ліовель.