Тут наконец и юный Дюмон понял отчаянность своего положения, так как ни одна его пушка не могла действовать по неприятельскому кораблю, между тем как последний мог свободно осыпать французов градом смертоносной картечи. Придя в бешенство, он немедленно приказал броситься на абордаж. Однако, Лудлов, предвидя это, позаботился заблаговременно принять надлежащие меры к отпору.
Оба корабля соприкасались между собою лишь в одном месте, и в этом-то пункте Лудлов поставил два ряда мушкетеров.
Едва Дюмон появился на корме во главе толпы вооруженных матросов, как град пуль повалил всю эту группу на палубу. Остался на ногах лишь один человек, и этот человек был сам Дюмон. В его блуждающих взорах на мгновение вспыхнула последняя искра жизни. Бросившись вперед как бы по инерции, он вскочил на палубу английского корабля, где и упал мертвый. Лудлов наблюдал весь ход боя с хладнокровием, которого не могли поколебать ни шум, ни кровавая сцена, только-что разыгравшаяся перед его глазами.
— Теперь пора и в рукопашную! — вскричал он, помогая Тризаю спуститься с лестницы.
Старый штурман спокойно остановил его порыв, указав рукой в наветренную сторону.
— Форма парусов и высота снастей не оставляют сомнений, что этот новый гость — тоже француз!
Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в истине этих слов. Лудлов тотчас же сообразил, что ему надо делать.
Схватив рупор, он закричал таким громовым голосом, что покрыл собою на мгновение весь шум и грохот боя:
— Бросьте этот последний крюк! Обрубите его! Отчаливай!
Приказания эти были быстро выполнены. Реи «Кокетки» поворотились в противоположную, сторону, и оба корабля расстались.