— О чемъ же думала ты, дитя мое, въ этотъ ужасный моментъ?
— О пантерахъ! Объ ужасныхъ, дикихъ, кровожадныхъ животныхъ! дрожа вскричала Елисавета. Кромѣ пантеры я ни о чемъ не думала, ничего не видѣла. Я пробовала молиться, но была слишкомъ испугана и слишкомъ ясно видѣла опасность.
— Надо благодарить небо и храбраго Кожанаго-Чулка за твое спасеніе. Никогда не думалъ я, чтобы такія животныя водились еще въ нашихъ лѣсахъ; но когда онѣ голодны, то обыкновенно далеко удаляются отъ берлогъ.
Слова судьи прерваны были громкимъ стукомъ въ дверь, и въ комнату вошелъ Веньяминъ Пумпъ.
— Внизу Гирамъ Долитль, — сказалъ дворецкій. — Онъ не хочетъ уйти, чтобы возвратиться въ болѣе удобное время, и я долженъ былъ идти наверхъ, доложить о немъ.
— У него вѣрно есть важное дѣло, отвѣтилъ судья: вѣроятно, жалоба къ ближайшему засѣданію.
— Да, да, онъ такъ и говоритъ! воскликнулъ Веньяминъ. Онъ хочетъ жаловаться на стараго Кожанаго-Чулка, — которому, между тѣмъ, онъ и въ подметки не годится.
— На Кожанаго-Чулка? спросила Елисавета, быстро приближаясь къ Пумпу.
— Успокойся, милое дитя, — сказалъ судья: — я уже позабочусь, чтобы твоему спасителю не было сдѣлано зла. Введите господина Долитля, Веньяминъ.
Долитль вошелъ, и Елисавета пристально осмотрѣла его. Онъ поклонился судьѣ и его дочери и, немного пригладивъ свои торчащіе волосы, сказалъ: