Расхвалив усердие и фелуку своего приятеля, Джино поспешно отъехал от берега.
На острове Лидо есть еврейское кладбище — бесплодное место, одинаково открытое горячему южному ветру и леденящему ветру Альп.
Дон Камилло вышел здесь на берег. Вместо того, чтобы делать лишний обход берегом, он решил пройти здесь, чтобы скорее достигнуть песчаных холмов на другом берегу Лидо. Вынув шпагу из ножен, он вступил на кладбище. Он был уже на середине его, как вдруг заметил среди могил человеческую фигуру. Дон Камилло сжал шпагу и пошел прямо на незнакомца. Тот, услышав шаги, остановился и, может быть, в знак миролюбия скрестил руки на груди.
— Ты выбрал для прогулки время и место, располагающие к размышлению, — сказал, приближаясь, неаполитанец. — Ты не еврей и не лютеранин, оплакивающий кого-нибудь из твоих близких?
— Я венецианец, как вы, дон Камилло Монфорте.
— А! Так ты меня знаешь! Ты Баттисто, бывший мой гондольер?
— Нет, синьор, вы ошибаетесь: я не Баттисто.
Незнакомец повернулся к луне, свет которой упал на его лицо.
— Джакопо! — воскликнул герцог, задрожав, как это невольно делали все в Венеции, встретив неожиданно горящий взор браво.
— Да, синьор, я — Джакопо!