Отец привлек к себе и поцеловал Джакопо.
— Есть ли у тебя хоть маленькая надежда на мое освобождение? — спросил старик. — Обещают ли сенаторы, что я на свободе увижу опять солнце?
— Как же, они обещают. Они много обещают.
— Уже четыре года, должно быть, как я сижу в этих стенах. А я все надеялся, что дож вспомнит своего старого слугу и разрешит ему вернуться к семье.
Джакопо молчал, потому что дож, о котором говорил отец, давно уже умер, и в ослабевшей памяти старика стерся долгий ряд проведенных им в тюрьме лет.
— У меня есть развлечения в неволе.
— Скажи же: каким образом ты смягчаешь свое горе?
— Посмотри сюда, — ответил старик с лихорадочным волнением. — Вот видишь эту щель в доске? От жара она все увеличивается, и мне кажется, что она стала вдвое шире за то время, как я здесь. Я иногда говорю себе: вот, когда она дойдет до этого сучка, то сенаторы сжалятся надо мной и выпустят меня на свободу. Мне доставляет удовольствие следить, как она из года в год увеличивается.
— И только?
— А вот еще: в прошлом году я любил наблюдать за пауком; у него была паутина вот здесь. И я надеюсь, что как появятся мухи, так и он выползет за добычей… Да, сенаторы могут меня безвинно осудить, разлучить с семьей, но они не в силах лишить меня всех удовольствий.