— Синьор, у меня есть кой-что на душе.
— Вероятно, буря опять помешала твоему улову. Возьми вот! Ты — мой молочный брат, и я не хочу, чтобы ты нуждался.
Рыбак отступил с достоинством, не приняв подачки.
— Я не прошу милостыни, синьор; ведь, кроме денег, есть еще другие нужды и страдания.
Сенатор испытующе посмотрел на него и, прежде чем ответить, запер дверь кабинета.
— Как всегда ты всем недоволен, Антонио! Ты привык толковать о вещах, которые выше твоего понимания. Ведь тебе известно, что твои убеждения навлекали уже на тебя недовольство государства. Народ и бедняки должны слушаться, а не критиковать. Чего ты добиваешься на этот раз?
— Вы меня не понимаете, синьор: я привык к бедности и к нужде. Сенат — мой хозяин. Я признаю это. Но при всей бедности меня нельзя лишать человеческих чувств.
— Опять о своих чувствах! Ты о них говоришь при всяком удобном случае, Антонио, как-будто они важнее всего.
— Да, они важны для меня, синьор. Несмотря на то, что я мало придаю значения личным интересам, на этот раз я должен побеспокоить вас просьбой. С раннего моего детства я привык слышать от той женщины, которая была нашей общей кормилицей, что после моих родителей я больше всего должен любить ваше семейство. Я не ставлю себе в заслугу мою природную чуткость, но все же скажу, что правительство не должно легкомысленно относиться к людям, умеющим чувствовать.
— Опять правительство виновато! Ну, говори, чего ты хочешь?