— Я бы не хотел верить тому, что о тебе говорят, потому что тебя считают виновником каждого тайного убийства.
— Как же это терпят власти, что такой бесчестный человек, как я, открыто показывается на каналах и смешивается с толпой на Большой площади святого Марка?
— Мы не знаем и не понимаем соображений Сената. Что касается меня, то я все бы сделал, чтобы вывести на хорошую дорогу сына моего друга. Ты привык, Джакопо, иметь дело с патрициями. Скажи мне, возможно ли человеку моего положения быть допущенным к дожу? Если да, то я дождусь его здесь до завтра на мостовой этой площади и постараюсь тронуть его сердце. Он стар, как я, он был тоже ранен на службе, и, что важнее всего, он отец.
— А разве синьор Градениго сам не отец?
— Ты сомневаешься в его жалости?..
— Попробуй! Дож Венеции должен выслушать просьбу. И я думаю, — прибавил Джакопо так тихо, что его едва возможно было услышать, — я думаю, что он выслушал бы даже меня.
Браво простоял еще несколько минут около старика, который, скрестив на груди руки, приготовился провести ночь на площади, но, заметив, что Антонио видимо желал остаться в одиночестве, ушел, оставив рыбака с его грустными мыслями.
Ночь проходила; на площади оставалось уже совсем мало гуляющих, Джакопо направился к набережной. Лодки гондольеров виднелись на воде, привязанные к причалам, и глубокая тишина стояла над всем заливом. Воздух был неподвижен, и поверхность воды была совершенно спокойна. Браво надвинул маску, отвязал одну из лодок и поплыл серединой гавани.
— Кто гребет? — спросил человек с фелуки, стоявшей на якоре поодаль от других судов.
— Тот, кого ждут.