— Вы не ошибаетесь, ваше высочество: я рассчитывал на награду. Но не золото и не желание похвалиться перед товарищами этой драгоценностью заставили меня подвергаться презрению толпы и возбуждать недовольство высших. Хотя я беден, но мне достаточно моих заработков на лагунах. Но в вашей власти сделать счастливым человека перед концом его жизни. Верни, великий дож, мне моего внука и прости мою смелость.
— Да это, кажется, тот самый старик, который уже надоедал нам своей просьбой об юноше, взятом на службу государства? — сказал дож, лицо которого выражало холодное равнодушие.
— Да, это он, — ответил сурово синьор Градениго.
— Твое невежество возбуждает в нас жалость и даже смягчает гнев; получи эту цепь и ступай!
Взгляд Антонио не выразил страха; он стал на колени с глубоким почтением и, скрестив на груди руки, сказал:
— Сделайте милость, ваше высочество, выслушайте то, что я хочу вам сказать. Вы видите, что я человек бедный, живущий тяжелым трудом. Я стар. Я не обманываю себя надеждой, что скромное имя нашего рода будет среди тех патрициев, которые сражались за республику; этой чести удостаиваются только богатые; но если мои заслуги не будут вписаны в золотую книгу, то они записаны здесь, — сказал Антонио, указывая на шрамы на своей груди. — Вот доказательство моих боев с врагами родины, и, благодаря этим документам, я осмеливаюсь искать защиты перед Сенатом.
— Но ты не говоришь определенно, чего ты хочешь?
— Справедливости, ваше высочество. Похищена единственная крепкая ветвь старого дуба, отрезан его единственный отросток, и ввергнут в опасность единственный товарищ моих трудов и радостей. Дитя, в котором была вся моя надежда, еще совсем юное, неопытное в жизни, брошено в среду галерных матросов.
— И это все? А я думал, что тебе запретили ловлю на лагунах или что твоя гондола стала совсем плоха.
— Да, это все! — повторил с горечью Антонио. — Дож Венеции, это все, и это выше сил старика с разбитым сердцем.