Кучербаев поворотился к обвиняемому и что-то проговорил по-татарски ободрительным тоном.
Байгузин поднял глаза, поглядел на переводчика тем немигающим и печальным взглядом, каким смотрит на своего хозяина маленькая обезьянка, и проговорил быстро, хриплым и равнодушным голосом:
— Мухамет Байгузин.
— Точно так, ваше благородие, Мухамет Байгузин, — доложил переводчик.
— Спроси его, _взял_ он у Есипаки голенища?
Подпоручик опять убедился в своей неопытности и малодушии, потому что из какого-то стыдливого и деликатного чувства не мог выговорить настоящее слово "украл".
Кучербаев снова поворотился и заговорил, на этот раз вопросительно и как будто бы с оттенком строгости. Байгузин поднял на пего глаза и опять промолчал. И на все вопросы он отвечал таким же печальным молчанием.
— Не хочет говорить, — объяснил переводчик.
Офицер встал, прошелся задумчиво взад и вперед по комнате и спросил:
— А по-русски он совсем ничего не понимает?