— Сорок шесть. — Саша подумал. — А может быть, сорок девять. Я сирота, прибавил он уныло.
— Так вы пойдите, объясните кому следует.
— Так я уже ходил, мадам Иванова, я уже объяснял.
— И…Ну?
— Ну, мне ответили: пархатый жид, жидовская морда, поговори еще попадешь в клоповник… И дали вот сюда.
Вечером новость стала известной всему Гамбринусу, и из сочувствия Сашку напоили мертвецки. Он пробовал кривляться, гримасничать, прищуривать глаза, но из его кротких смешных глаз глядели грусть и ужас. Один здоровенный рабочий, ремеслом кательщик, вдруг вызвался идти на войну вместо Сашки. Всем была ясна очевидная глупость такого предложения, но Сашка растрогался, прослезился, обнял котельного мастера и тут же подарил ему свою скрипку. А Белочку он оставил буфетчице.
— Мадам Иванова, вы же смотрите за собачкой. Может, я и не вернусь, так будет вам память о Сашке. Белинька, собачка моя! Смотрите, облизывается. Ах ты, моя бедная… И ее попрошу вас, мадам Иванова. У меня за хозяином остались деньги, так вы получите и отправьте… Я вам напишу адреса. В Гомеле у меня есть двоюродный брат, у него семья, и еще в Жмеринке живет вдова племянника. Я им каждый месяц… Что ж мы, евреи, такой народ…мы любим родственников. А я сирота, я одинокий. Прощайте же, мадам Иванова.
— Прощайте, Саша! Давайте хоть поцелуемся на прощание-то. Сколько лет… И — вы не сердитесь — я вас перекрещу на дорогу.
Сашкины глаза были глубоко печальны, но он не мог удержаться, чтобы не спаясничать напоследок:
— А что, мадам Иванова, я от русского креста не подохну?