Все обернулись и встали с бочонков. Да, это был он, дважды воскресший Сашка, но теперь обросший бородой, исхудалый, бледный. К нему кинулись, окружили, тискали его, мяли, совали ему кружки с пивом. Но внезапно тот же голос крикнул:
— Братцы, рука-то!
Все вдруг замолкли. Левая рука у Сашки, скрюченная и точно смятая, была приворочена локтем к боку. Она, очевидно, не сгибалась и не разгибалась, а пальцы торчали навсегда около подбородка.
— Что это у тебя, товарищ? — спросил, наконец, волосатый боцман из "Русского общества".
— Э, глупости…там какое-то сухожилие или что, — ответил Сашка беспечно.
— Та-а-к…
Опять все помолчали.
— Значит, и "Чабану" теперь конец? — спросил боцман участливо.
— "Чабану"? — переспросил Сашка, и глаза его заиграли. — Эй, ты! приказал он с обычной уверенностью аккомпаниатору. — "Чабана"! Эйн, цвей, дрей!
Пианист зачастил веселую пляску, недоверчиво оглядываясь назад. Но Сашка здоровой рукой вынул из кармана какой-то небольшой, в ладонь величиной, продолговатый черный инструмент с отростком, вставил этот отросток в рот и, весь изогнувшись налево, насколько ему это позволяла изуродованная, неподвижная рука, вдруг засвистел на окарине оглушительно веселого "Чабана".