И тут же я почувствовал, что спинка моего стула слегка трясется. Я взглянул вверх и сейчас же встал, чтобы дать место даме. И вот тут-то… нет, не бойся, я не слезлив… тут-то я с восторгом понял, что милостивая судьба или добрый бог послали мне величайшее счастье в мире. Почувствовал сердцем, но умом еще не понял.
Красива ли была она? Этого я не сумею сказать. Она была прекрасна. Если бы я был беллетристом — черт бы их всех побрал, — я бы смог ее описать: губы коралловые, зубы жемчужные, глаза как черные бриллианты или бархат, роскошное тело и так далее, и так далее, и так далее.
Она еще продолжала смеяться. Она сняла перчатки и бросила их на мой стол. Она аплодировала шутя хозяйке, и Аллегрия ответила ей серьезным поклоном. Хороша ли она была? И опять я скажу — не знаю. Знаю только, что о ней одной я мечтал с самых ранних, с самых мальчишеских дней. Мне показалось, что я знаю ее очень давно, лет двадцать, и как будто бы она была всегда моей женой или сестрой, и если я и любил других женщин, то лишь — в поисках за ней.
Опять наши глаза сошлись в улыбке. Я думаю, что ничто так не соединяет людей, как улыбка. И не с улыбки ли начинается каждая истинная любовь?
Она села рядом со мной. На ней было черное шелковое платье, с черными кружевами. Она не была ни надушена, ни напудрена. Ее тело благоухало молодостью и свежестью. Она спросила:
— Что вы себе заказали? Мне лень выбирать по прейскуранту.
Я ответил:
— Устрицы, рыбу соль, швейцарский сыр и бананы.
— Закажите то же и мне. А вино будет мое. Согласны? И, не дожидаясь моего ответа, она постучала перстнем по мрамору и позвала гарсона.
Анри принес во льду бутылку шампанского вина, и когда я увидел марку «Мумм Кордон Руж», то немного испугался: если эта женщина так широко распоряжается, то во сколько же десятков франков она мне сегодня обойдется? Хватит ли? Говорю тебе, — в этот день я был дурак, а главное — так и остался дураком во все последующие дни. Я попробовал было сделать моему другу Анри строгие глаза, но напрасно: это уже был не мой Анри, а ее слуга и раб.