– Эге ж, – старик чмокнул на лошадей губами. – А вы сами из каких будете?
Цвет рассказал вкратце о себе. Упомянул и о наследстве и о родстве. Старик медленно покачал головой.
– Эх, не доброе дило... Не фалю.
– Почему не хвалите, дядя?
– А так... Не хочу...
И замолчал. Так они в безмолвии проехали около двенадцати верст до села Червоного, раскинувшегося своими белыми мазанками и кудрявой зеленью садов на высоком холме над светлой речонкой, свернули через плотину и подъехали к усадьбе, к чугунным сквозным воротам, распахнутым настежь и криво висевшим на красных кирпичных столбах. От них вела внутрь заросшая дорога, посредине густой аллеи из древних могучих тополей. Вдали серела постройка, белели колонны и алым отблеском дробилась в стеклах вечерняя заря. У ворот старик остановил лошадей и сказал решительно:
– Вылазьте, ну, панычу. Бильшь не поиду.
– Как же это так не поедете? – удивился Цвет. – Осталось ведь немного. Вон и дом виден.
– Ни. Не поиду. А ни за пьять корбованцив. Не хочу.
Цвет вспомнил слова Тоффеля о дурной славе, ходившей среди крестьян про старую усадьбу, и сказал с принужденной усмешкой: