— Брешете! — сердито обрывает его Шаповаленко и ударяет памяткой по ладони.
— Нет, я говорю верно, — упрямо, но спокойно говорит Фокин.
— Что-о?! Если начальство говорит нет, значит, нет!
— Посмотрите сами в уставе. — Як я унтер-офицер, то я и устав знаю лучше вашего. Скаж-жите! Всякий вольный определяющийся задается на макароны. А может, я сам захочу податься в юнкерское училище на обучение? Почему вы знаете? Что это такое за хоругь? хе-руг-ва! А отнюдь не хоругь. Свяченая воинская херугва, вроде как образ.
— Шаповаленко, не спорь, — вмешивается Ромашов. — Продолжай занятия.
— Слушаю, ваше благородие! — вытягивается Шаповаленко. — Только дозвольте вашему благородию доложить — все этот вольный определяющий умствуют.
— Ладно, ладно, дальше!
— Слушаю, вашбродь… Хлебников! Кто у вас командир корпуса?
Хлебников растерянными глазами глядит на унтер-офицера. Из его раскрытого рта вырывается, точно у осипшей вороны, одинокий шипящий звук.
— Раскачивайся! — злобно кричит на него унтер-офицер.