С трудом его удалось успокоить. Это с особенным тактом сделала толстая, сердечная, добродушная хозяйка.
Вышли мы вместе с Яшей. Он провожал меня. На полпути он завел опять коммунистический валик. Я не возражал.
— Все вы скучаете по царю, по кнуту, по рабству. И даже вы, свободный писатель. Нет, если придет белая сволочь, я влезу на пожарную колонну и буду бичевать оттуда опричников и золотопогонников словами Иеремии. Я не раб, я честный коммунист, я горжусь этим званием.
— Убьют, Яша.
— Пустяки. В наши великие дни только негодяи боятся смерти.
— Вспомните о своих братьях евреях. Вы накличете на них грозу.
— Плевать. Нет ни еврейского, ни русского народа. Вредный вздор народ. Есть человечество, есть мировое братство, объединенное прекрасным коммунистическим равноправием. И больше ничего! Я пойду на базар, заберусь на крышу, на самый высокий воз и с него я скажу потрясающие гневные слова!
— До свидания, Яша. Мне налево, — сказал я.
— До свидания, — ответил он мягко. Простите, что я так разволновался.
Мы расстались. Больше я его никогда не видел. Судьба подслушала его.