Комендант принял меня, поднявшись мне навстречу с кожаного продранного дивана. Наружность его меня поразила. Он был высок, худощав, голубоглаз и курнос. Вьющиеся белокурые волосы в художественном беспорядке спускались на его лоб. Похож он был на старинные портреты военных, молодых героев времен Отечественной войны, 1812 года, но было в нем еще что-то общее с Павлом I, бронзовая статуя которого высится на цоколе напротив Гатчинского дворца. Взгляд его был открыт, смел, весел и проницателен; слегка прищуренный — он производил впечатление большой силы и твердости.
Я «явился» ему по форме. Он оглянул меня сверху вниз и как-то сбоку, по-петушиному. С досадою прочитал я в его быстром взоре обидную, но неизбежную мысль:
«А лет тебе все-таки около пятидесяти».
— Прекрасно, — сказал он любезным тоном. — Мы рады каждому свежему сотруднику. Ведь, если я не ошибаюсь, вы тот самый… Куприн… писатель?
— Точно так, господин капитан.
— Очень приятно. Чем же вы хотите быть нам полезным?
Я ответил старой солдатской формулой:
— Никуда не напрашиваюсь, ни от чего не откажусь, г. капитан.
— Но приблизительно… имея в виду вашу профессию?
— Мог бы писать в прифронтовой газете. Думаю, что сумел бы составить прокламацию или воззвание…