Байгузин поднял глаза, поглядел на переводчика тем немигающим и печальным взглядом, каким смотрит на своего хозяина маленькая обезьянка, и проговорил быстро хриплым и равнодушным голосом:
— Мухамет Байгузин.
— Точно так, ваше благородие, Мухамет Байгузин, — доложил переводчик.
— Спроси его, взял он у Есипаки голенища? Подпоручик опять убедился в своей неопытности и малодушии, потому что из какого-то стыдливого и деликатного чувства не мог выговорить настоящее слово «украл».
Кучербаев снова поворотился и заговорил, на этот раз вопросительно и как будто бы с оттенком строгости. Байгузин поднял на него глаза и опять промолчал. И на все вопросы он отвечал таким же печальным молчанием.
— Не хочет говорить, — объяснил переводчик.
Офицер встал, прошелся задумчиво взад и вперед по комнате и спросил:
— А по-русски-то он совсем ничего не понимает?
— Понимает, ваше благородие. Он даже говорить может. Эй! Харанд а ш, кор а ли минг а[10], — обратился он опять к Байгузину и заговорил по-татарски что-то длинное, на что Байгузин отвечал только своим обезьяньим взглядом.
— Никак нет, ваше благородие, не хочет.