— Кто-то идет, — сказал он вполголоса.
Сотский тоже приподнялся и повернул голову по направлению взгляда Талимона. Я как ни напрягал внимание, ничего не мог расслышать за треском разгоревшегося костра.
— Кто там иде-ет? Что ты бреше-ешь? — протянул насмешливо Кирила.
— Тихо! — махнул на него рукой, не оборачиваясь, Талимон.
Действительно, его не обманул тонкий охотничий слух. Через минуты две или три послышался легкий треск сухих веток под чьими-то ногами, и из чащи точно вынырнула высокая фигура мужика в новом кожухе и картузе.
— Помогай бог! — сказал он глухим, сильно простуженным голосом и слегка приподнял картуз.
— Здорово! — ответили разом Талимон и Кирила, прикоснувшись к своим шапкам.
— Ишел я по лесу и вижу ваш огонь, — продолжал пришедший, присаживаясь на корточки. — Дай, думаю, посмотрю, что за люди… Скучно одному.
— Седайте, — проговорил из вежливости Талимон, несмотря на то, что гость уже успел усесться.
Этого мужика зовут Александром. Мне никогда не доводилось с ним разговаривать, но я нередко видел его и особенно много о нем слышал благодаря той простой и в то же время тяжелой крестьянской драме, которая на глазах всей деревни разыгрывалась в его семье. Два года тому назад его жена Ониська — хорошенькая, но распутная и глупая бабенка — вернулась из ближнего городка, где она служила в разных местах за кухарку. Вернулась она в деревню не по своей охоте. Уже давно до Александра доходили слухи, что его жена ведет себя нехорошо, путается со всеми городскими господами и с их мужской прислугой, и что даже проезжие посылают «из номерей» мишуреса за Ониськой. Александр не раз являлся в город, отнимал у жены все зажитые ею платья и вещи и рубил их в мелкие кусочки на пороге, а жену избивал и уводил в деревню. Но она улучала минуту и тайком сбегала опять в город. В последнее время ее «водворила на место жительства» полиция, к содействию которой обратился — не знаю уж по чьему совету — Александр.