Странный звук внезапно нарушил глубокое ночное молчание: точно вдали кто-то вздохнул во всю ширину необъятной груди… Даже трудно было определить, с какой стороны послышался этот звук: он пронесся по лесу низко, над самой землею, и стих.
— Птаха яка-сь, — заметил вполголоса Александр.
— Сова! — решил тотчас же уверенно сотский.
— Нет, это не птаха, — задумчиво отозвался Талимон. — Господь его знает, что оно такое… Трапляется это часом в лесу, когда ночь тихая…
— Трапляется, трапляется, — с задором передразнил сотский, — а что трапляется и сам не знает… Ну, что такое трапляется?
— Разное бывает… — мягко и уклончиво возразил Талимон. — Лес у нас великий, в иншее место никто не заглядает, даже лоси и волки… Одному богу звесно, что там ночью робится… Старые полесовщики много чего бают, потому что они целый век все в лесу да в лесу… все видят, все слышат… Да что ж? — обвел он нас глазами, — я и сам многое слыхал…
— Ты слыхал… Много ты слыхал!..
— А что ж? — с добродушной настойчивостью продолжал Талимон. — Вот и слыхал. Бывает часом так, что идешь примерно в ночной обход. Тихо так в лесу… аж листик не колыхнет… А вдруг как зарегочет що-сь, как зарегочет… чудно так… не то человек смеется, не то конь ржет, не то заплакал кто-то.
— Ат!..
— А вот еще однажды слыхал я в ночь на светлое воскресенье, как печаловский колокол звонит. Что ж, скажешь, может быть, неправда тому? — укоризненно обратился Талимон к сотскому.