Тогда она принималась меня умолять:
— Нет, пожалуйста, пожалуйста, я постараюсь… Вы хоть как-нибудь скажите… хоть и непонятно…
Она принуждала меня пускаться в чудовищные сравнения, в самые дерзкие примеры, и если я затруднялся подыскать выражение, она сама помогала мне целым дождем нетерпеливых вопросов, вроде тех, которые мы предлагаем заике, мучительно застрявшему на одном слове. И действительно, в конце концов ее гибкий, подвижной ум и свежее воображение торжествовали над моим педагогическим бессилием. Я поневоле убеждался, что для своей среды, для своего воспитания (или, вернее сказать, отсутствия его) она обладала изумительными способностями.
Однажды я вскользь упомянул что-то про Петербург. Олеся тотчас же заинтересовалась:
— Что такое Петербург? Местечко?
— Нет, это не местечко; это самый большой русский город.
— Самый большой? Самый, самый, что ни на есть? И больше его нету? — наивно пристала она ко мне.
— Ну да… Там все главное начальство живет… господа большие… Дома там все каменные, деревянных нет.
— Уж, конечно, гораздо больше нашей Степани? — уверенно спросила Олеся.
— О да… немножко побольше… так, раз в пятьсот. Там такие есть дома, в которых в каждом народу живет вдвое больше, чем во всей Степани.