— Вы не родственник тому, знаменитому Южину? — спросил я, желая сказать ему приятное.
Jeune premier тотчас же обиделся, заложил руки в карманы и отставил правую ногу вперед.
— То есть почему же это: знаменитому? Что он на императорской сцене? Да ведь там, если уж хотите знать, только одни бездарности и уживаются!
— Но позвольте, зачем же так строго? — спросил я как можно мягче. — Там же ведь все средства есть, чтобы вполне изучить дело. По крайней мере так мне кажется.
Я еще не договорил, а Южин уже начал смеяться горьким смехом.
— Вам так кажется? — воскликнул он с оскорбленным и ироническим видом. — Вам так кажется! И так будет казаться всякому, кто к делу близко не стоит, а берется судить. Вы говорите: изучить! А я вам скажу, что изучение погубило чистое искусство. Разве я могу играть на нервах зрителей, если у меня каждый жест, каждая поза вызубрена? Знаменитость! Техника, и — ни на грош чувства.
— Но как же… без разработки?
— А так же-с, — отрезал jeune premier, — очень просто. Я — например. Я на репетициях никогда не играю и роли не учу. А почему? Потому, что я — артист нервный, я играю, как скажется. Эх, да разве эта публика что-нибудь понимает? Вот когда я играл в Торжке с Ивановым-Козельским, — меня оценили, меня принимала публика. Это я могу сказать.
— Что вы там говорите про Козельского, — вмешался чей-то женский голос. — Ваш Козельский давным-давно выдохся. Нет, вот когда я служила с Новиковым… Это — артист, я понимаю.
— А я вам доложу, что ваш Новиков — марионетка, — окрысился грубо jeune premier, побледнев и сразу теряя наигранный апломб. — И никогда вы с ним не играли!